Георгий Сеземан

«КАМНИ ПРИНИМАЮТ НАШУ ПОСТУПЬ…»

долг памяти, культурный слой,

Илл.:«Надписи на камнях Ханко». Фото из одноименной книги Биргера Бострема. 2012.  

ОТ  РЕДАКЦИИ:

Один из камней у строва Ханко. Фото из: «Maritima ristningar» Bohusläns museum
Rapport.  2015 г.

Стоит  представить, что значило на деле,   вручную преодолевать  твердость скальной породы, упорствовать,  выводя среди пустынных  волн и балтийских  ветров  видимое даже издалека имя своё и своего рода.  Вряд ли могли эти двое, называвшие себя   Pave  Sesemann и Paal Sesemann,  трудиться  на  пустынных островных камнях  без всякого смысла в далеком XVII веке   от Рождества Христова.  Без сомнения,   ими двигало нечто важное, и не из прихоти они  хотели оставить в вечности эти   личные  пометы   о себе и своем жизненном пути, и  это  точно не было какой-то  ребячьей забавой.  Мы не знаем,  что  конкретно они хотели  сказать своими именами и датами на этих камнях, но у них получилось главное — не только уцелеть среди многих опасностей  средневекового времени, но и с честью  продолжить свою фамилию, воспитать замечательных детей. А тех   в свой час не менее достойно сменили  внуки и правнуки…  И  каждому  из множества Сеземанов  было  назначено  испытание, свое преодоление сопротивления судьбе, свой способ честно и внятно  запечатлеть имя в    летописи  старого рода.

Василий Эмильевич Сеземан. 1940-е годы.

Но, пожалуй, труднее  всего  пришлось одному из них получившему при крещении имя Вильгельма Вольдемара Юлиуса, а позже сменившему имя на русское Василий. Случилось это   через  три долгих столетия,  когда  привычка царапать что-либо памятное  о себе давно потеряла свой сакральный смысл,  опошлилась, а   многочисленные  наспех сделанные  надписи  «здесь был …»  стали появляться   не только на садовых скамейках, но и на всем,  что попадалось под руку и на пути скучающему  обывателю .  Василий Эмильевич к этим людям с претензией на  историю  отношения не имел,   поскольку был человеком другой породы,   — кого действительно коснулось дыхание подлинной истории.  Его судьбе, напротив,  было очень даже   угодно самой чертить глубокие  борозды  прямо  по его сердцу.  Отчасти поэтому, но далеко не только по этой причине,  ему  суждено было стать  самым известным и значительным на сегодняшний день из всех живших когда-то Сеземанов.   Но духовная основа души  Василия Эмильевича   оказалась под стать   крепости  камней Ханко,  она  не треснула под   выпавшими испытаниями,  она не поддалась деформации   искушений  и другой встреченной  человеческой низости.  До конца дней  философ  Сеземан   оставался для всех  образцом нравственной твердости и душевной теплоты.

Георгий Сеземан во внутреннем дворе Вильнюсского университета у мемориальной доски в честь Василия Сеземана и Льва Карсавина. Октябрь 2018 г.

По слову поэта камни принимают нашу поступь, а это значит, что принимая  имя человека, они обещают вечно хранить память о его  судьбе. Сегодня  имя еще одного Сеземана вырезано в  граните.  Но это   сделал не он сам, а  другие люди. Резец благодарных учеников и потомков  заставил камень принять клятву хранить память    в   знак бесконечного уважения к имени того, кто связал свою жизнь  с философией, наукой,  педагогикой, с Литвой и с Россией. 

Эта мемориальная надпись в  камне,  эта  вереница  позолоченных букв, сложившаяся  в давно   и  широко известное сегодня  имя Василия Сеземана,   только для поспешного  прохожего  остается  просто деталью  внутреннего двора  Вильнюсского университета.

На самом  же  деле эта надпись  — незримая цепь, соединенная со многими именами прошлого и настоящего,  в т.ч.  и с теми, что столетиями  хранят скалы Ханко. А историю рода Сеземанов  продолжает создавать сын Василия Эмильевича —  Георгий. Вместе с  супругой Юлей  он великодушно принимал   меня в октябре 2018 г. и помогал  в  вильнюсских архивах.  Именно он подготовил специально для читателей «Русофила»  эти  фото и эту версию текста, и  я с благодарностью публикую полученное.  И хорош, что  многое еще предстоит  в этом рассказе еще дополнить.

Владимир  Шаронов.

ГЕОРГИЙ СЕЗЕМАН:  ВОСПОМИНАНИЯ

С родителями и сводной сестрой Наталией Климанскене. Паланга. 1948 г.

Мне не исполнилось и пяти лет, когда отца арестовали и отправили отбывать 15-летнее заключение в Тайшетском лагере.  Распространенное мнение, что со смертью Сталина всех поголовно освободили уже в 1953 году крайне ошибочно, процесс  возвращения осужденных по 58-й статье  длился  долго. Отец вернулся  только  через 3 года,  пробыв в неволе шесть  лет, а еще через семь  он умер. Так что  моё общение с отцом было  коротким,  и какого-то изобилия воспоминаний о нем у меня нет. Но есть то удивительное, не остывающее в моей душе тепло его любви, которым отец успел  согреть мою детскую душу.

Часто привычно говорят, что память  капризна, но  она бывает и удивительно щедрой, особенно когда человек понимает, что она бесценный дар, чтобы сохранить и передать что-то очень важное  о дорогих тебе  родных людях, одержать победу над забвением равнодушия. Но все же  прошу у читателей снисхождения  к заметкам,  в которые я постарался кратко уместить  не только то, что стало частью  моей жизни  с момента появления меня на свет,    когда отцу моему был 61 год, а  маме  на 27 лет меньше. Создавать эту хронику рода Сеземанов мне помогали исследования моего кузена  Германа Парланда (о линии Сеземанов в Финляндии). Некоторые  о генеалогическом древе нашего  рода я нашел в разысканиях троюродного брата  и тёзки  — Георга Сеземана. Отдельные факты содержатся в письмах и документах отца.

ГЕНЕАЛОГИЯ РОДА СЕЗЕМАНОВ

Фрагмент Фамильного древа Сеземанов. Выделено имя В.Э.Сеземана (Вильгельма Вольдемара Юлиуса)
Фрагмент семейной рамы. Слева направо линия фамилии  Бэкманн (Baecksmann): Пастор Карл Лебрехт Бэкманн (Cм.: подобнее о нем ЗДЕСЬ )  и его супруга Каролина Сельма Конкордия Бэкманн  (Плато)  /отец и мать Марии Бэкманн, в замужестве Сеземан/; Юлиус Бэкманн, брат пастора; Вольдемар Бэкманн; Сельма Бэкманн; Карлос Бэкманн.
Георгий Сеземан на камнях Ханко. 1990 г,

Сама фамилия – Сеземан — немецкого происхождения (правильная её транскрипция  Sesemann) и ее значение можно перевести как особую связь человека с морем (See  — море /нем./ ). Особенность выражена в дважды повторяющемся  в фамилии слоге «Sese», что  акцентирует, удваивает эту связь. В немецком языке согласная [s] перед гласной буквой  произносится как [z] (русское з), однако это правило в нашей фамилии распространяется лишь на второй слог, а в первом слоге произносится как [s],т.е. Se-ze-man. Правда, в царской Российской армии служил генерал от инфантерии Зеземан Эдуард Эдуардович, фамилия которого произносилась по всем правилам немецкой фонетики. Есть и  немного  иная версия трактовки нашей фамилии. Дело в том, что  слово See  на немецком может означать и озеро. В таком случае Se- se-mannэто человек, плавающий по морям и озёрам.

Георг (Гога) Сеземан, автор родословной (1915-1985).

В Средние века в Европе сильно возросло значение торговли, и образовался т.н. Великий торговый путь, соединяющий Восточную Европу с Западной. Если Сеземаны были  купцами, то это объясняет  их появление в Финляндии. Подтвердить эту версию смог Георг Сеземан (1915-1985 г.г.). Заинтересовавшись генеалогией нашего  рода, он  на протяжении нескольких лет  выполнял кропотливую и тщательную работу, углубившись в архивы финских, шведских и немецких кирх. Затраченные труды увенчались результатом: составленная родословная Сеземанов начиналась с конца ХVI века!

Первая брачная пара  в древе, составленном Георгом, это —  Хейнрих Сеземан (1504-?) (работал директором  школы в г. Брауншвейг) и  Анна Кук (1504-1580). Их сын Конрад был купцом  и женился  на дочери бургомистра этого же города Маргарете Шмидт. Далее преобладающим делом мужчин нашего рода было купечество,  они много плавали и торговали.

Крохотный фрагмент фамильного Древа Сеземанов.

Одним из основных  морских путей, по которому плыли Сеземаны, был путь  Германии к  берегам  Финского залива. Там  располагался главный торговый центр региона – воздвигнутый шведами в 1293 г.  город-крепость Выборг (а Петербург, как все мы помним, был заложен лишь в 1703 г.)  Напомню, что до 1710 г. Выборг  (швед. Viborg, фин. Viipuri нем. Wiburg) был шведским городом, затем  до 1917 г. — российским, далее – финским. В  1940 г. он  стал  советским и в 1991 г. – вновь российским.

Камни Ханко. Вид с воды. Фото из: «Maritima ristningar» Bohusläns museum
Rapport 2015 г. .

Некоторые заезжие купцы осели в Выборге,   создав  свои семьи и найдя  себе жён преимущественно немецкого или шведского происхождения. А другая, не осевшая часть плыла  дальше в восточном направлении: из Финского залива двигались по Неве, озёрам и соединяющим их рекам и протокам достигали даже самой Карелии. Там они скупали меха, шкуры, лосося, осетрину, мясо диких зверей, мёд и т.п., чтобы с прибылью продать потом на родине.

Георгий Сеземан и Герман Парланд. г.Ханко. 1990 г.

В Финском заливе, невдалеке от бывшей советской военной базы Ханко есть несколько островов-скал. На них  купцы,  укрывшись  с подветренной стороны от  непогоды, но вряд ли «от скуки» делали   надписи, увековечившие их имена. Среди них  есть и  два имени —  Pave Sesemann  1654, и    Paal Sesemann 1666. В 1990 г. мне удалось побывать в  тех местах вместе с Германом Парландом, тогда профессором Тамперсского университета. Шведский историк Биргер Бёстрем подробно описал  увековеченные автографы купцов, в т.ч. и  сеземановские, в своей книге «Надписи  на камнях Ханко» (на швед. яз.).

Семейное имение Сеземанов. Тиккала 1918 г.

Со временем  Сеземаны тоже обосновались в шведском герцогстве Финляндия. Позже под Выборгом,  в красивой местности Тиккала возникло семейное имение Сеземанов. Там был построен дачный двухэтажный дом – место для летнего отдыха  всех гостящих родственников, которых собиралось  довольно много. Шло время и  постепенно неподалёку от имения возникло родовое кладбище.

В 1963 г. мы все вместе —  мой,  сын  отца от первого брака Алексей,  Герман Парланд и Георг Сеземан   посетили эти памятные места. От имения  остался лишь каменный фундамент. В 1939 г. во время  зимней войны между СССР и Финляндией дом полностью сгорел. А на заросшем кладбище мы  смогли насчитать  11 могил наших  предков.

В.Э.Сезман с собакой, Джимми,  сыном Алексеем и внуком  Николаем, женой Вильмой  и ее дочерью   Наталии. Вильнюс. 1944 г.

В настоящее время  живых Сеземанов в Финляндии не осталось, нет  их и в Москве, где проживал брат Алексей  с сыном Николаем, но  оба  они уже ушли из этой жизни. Три дочери Алексея – Марина, Дарья и Наталия вышли замуж и поменяли свои девичьи фамилии на фамилии мужей. У Николая остался сын Василий. Он был назван в честь своего прадеда Василия Эмильевича,  и сегодня  ему 55 лет. Но  с детства он носил  фамилию  матери — Молчанов. У него есть  20-летняя дочь.

В Швеции есть одно из ответвлений   рода семьи Берндта  и Ингриды Сеземанов, эмигрировавших  из Финляндии в Швецию. В браке у них родилось трое детей —  сын Георг Эдгар (1961 г.р.), дочь Маргарет (1964 г.р.) и младший сын Матиас (1966 г.р.)  Наша ветвь Сеземановского древа ветвится в Литве. В  Вильнюсе проживаю я, и мои сыновья с семьями — . Василий (1968 г.р.) и Фёдор (1974 г.р.)  Мы с моей  женою Юлией дождались уже  четверых внуков: — Алексея (1989 г.р.), Александра (1999 г.р.), Никиты (2001  г.р.) и Эмилии (1996 г.р.), так что количественные показатели рода Сеземанов в Литве могут  скоро возрасти. Но самый известный из всего нашего рода, это безусловно мой отец – ученый, мыслитель  и педагог   Василий Эмильевич  Сеземан.

ДЕТСТВО  И  ЮНОСТЬ  ОТЦА

Мария Сеземан (Бэкман) с дочерью Марией Парланд (Сеземан) и внуками Оскаром, Ральфом , Генри и Германом Парландами. 1923 г.

Первое и полное  имя моего отца Василия Эмильевича — Вильгельм Вольдемар Юлиус.  Он родился в 1884 г. в семье врача Эмилия Сеземана (1840-1907)  Марии Бэкман (1946-1926) и был младшим ребёнком. До Вильгельма  у них появились дети:   Ида Мария (1878), Йохан (1879), Герман (1881), но последние два ребенка умерли в младенчестве. В семье говорили по-немецки.

Мария Сеземан (Бэкман) /1946-1926/ Акварель, карандаш. Середина 1920-х годов.

Мать  была ярой русофобкой и буквально обожествовляла  Отто Бисмарка – инициатора создания первого единого Германского государства. Отец Эмиль придерживался либеральных взглядов и учил детей русскому языку. Сестра моего отца Ида Мария (её называли просто Мария) вышла замуж за инженера путей сообщения Освальда Парланда и родила четверых детей: Генри, Ральфа, Оскара и Германа.

Балерина Вера Сотникова (из числа людей, входивших в близкий круг   Льва Карсавина) и Генри Парланд. Каунас 1929-1930 г.г.

Имя поэта и писателя Генри Парланда  известно  во многих европейских странах как одного из значительных фигур финского модернизма. В  Каунасе на стене здания бывшего консулата Швеции, в котором работал Генри, прикреплена соответствующая мемориальная доска.  Оскар и Ральф также  были  известными литераторами Финляндии и Швеции. Все трое уже почили, а младший – Герман – жив, два года тому назад мы отметили его  столетие. Совсем недавно в честь 101 годовщины независимости Финляндии Герману вручили  орден  Белой Розы – высшую  награду этого государства. За исключением Генри, — он  скончался в возрасте 21-го года, —  с остальными тремя двоюродными братьями я встречался и общался. Все трое они прекрасно владели русским языком. Братья очень любили своего дядюшку — моего отца, они называли его «дядя Тутти» (по-немецки Onkel Tutti), что можно перевести,  как прозвище «Дядюшка Всё»). Оно было дано,  по-видимому, за  его «итальянскую» внешность: он был брюнетом  с вьющимися волосами и карими глазами. В эту компанию влился  еще и Георг Сеземан – близкий  по возрасту и интересам родственник. На протяжении всей своей жизни отец поддерживал с племянниками тёплые отношения и вёл активную переписку с ними.

Большинство проживавшей в то время в Выборге молодёжи училось в Петербурге. И хотя родным  языком Вильгельма был немецкий, он свободно  владел русским  и шведским и  поэтому без всяких преград был принят в петербургскую немецкую Екатерининскую гимназию, которую окончил в 1902 г. В этой же гимназии он обрел  настоящего друга  на всю жизнь  – ставшего впоследствии мировой знаменитостью  Николая Хартмана (Гартмана /1882-1950 г.г./), известного основоположника критической онтологии. Дружеское общение отца с ним продолжалось вплоть до смерти Николая.

Василий Сеземан. 1912 г.

Отец Вильгельма хотел, чтобы сын  последовал по его стопам. т.е. получил бы медицинское образование. Поначалу юноша  покорился воле отца и  поступил на Медицинский факультет  Петербургского университета, но после  1-го курса в одночасье перешёл на Историко-филологический факультет и приобрёл квалификации философа и филолога. Такому решению молодого Сеземана способствовало как раз влияние  друга  Хартмана. Именно Николай он привил Вильгельму любовь к философии, ставшей делом жизни этих двух людей. Философские проблемы для каждого были настолько интересны и актуальны, что иногда они дискутировали целыми ночам, провожая друг друга то к дому одного, то возвращаясь к первому и так почти до самого утра.

Николай Хартманн. 1930 г.

Позже, во время  летних студенческих каникул в Каунасском университете 1937 г., где отец преподавал логику и философию,  он, направляясь к сыновьям от первого брака   в Париж, заезжал в Берлин к Хартману. В письме к моей  матери, н рассказывал,  что Николай стал придерживаться странного образа жизни: встаёт не ранее 12 часов, завтракает в час дня, обедает в семь вечера, после чего работает до трёх – четырёх часов ночи.  В результате их философские беседы проходили поздно ночью  ночам, и не высыпавшемуся отцу трудно гостить в таком режиме.

Забавные совпадения в  судьбе обоих философов: у каждого  в первом браке были русские жёны.  Оба развелись, но  вторично женились на женщинах немецких кровей ( моя мать была полу-немка, полу-латышка).  Во время Первой мировой войны оба ушли на фронт добровольцами, и  оказались на противоположных сторонах баррикады. Отец в звании офицера санитарной бригады, воевал за Россию, а Николай  — за Германию. Таким образом, лучшие друзья теоретически могли стрелять   друг в друга и даже убить, не ведая того сами.

Василий Сеземан с женой Вильмой. Каунас. 1939 г.

У отца была такая невероятная любовь к России, её культуре, литературе и искусству, вера в Россию, что он даже наивно верил, будто  большевики  решат все проблемы царской империи и создадут в бывшей империи реальный рай. В этот рукотворный рай после свершившейся революции он горячо приглашал  живших в Финляндии племянников переехать в Россию. Он был убежден, что в новой стране всех ждет самое  интересное и действительно прекрасное будущее. Однако родственники не прислушались к зову дядюшки и остались « чахнуть» в Финляндии. А отца  в новой —    Советской  России ждали судьба, в которой радости  и слез хватило бы на пятерых.  Но началось все  короткого этапа работы  доцентом в *-Вятском  учительском институте (позднее он был  преобразован в Педагогический институт, с 1919 г.  стал Институтом  народного образования,  затем в 1921 г. снова  педагогическим. В настоящее время это Вятский государственный гуманитарный университет. 14 марта 2016 года приказом Минобрнауки России № 373 ВятГГУ реорганизован путём присоединения к Вятскому государственному университету в качестве структурного подразделения.). Затем до 1921 г. отец работал в  Саратовском  университете, после чего выехал в Ленинград, и почти сразу  — в Хельсинки.

ДЕТСТВО С ОТЦОМ И БЕЗ НЕГО.

С отцом. 1958 г.

Некоторые эпизоды общения с отцом в моем раннем детстве я хорошо запомнил. Мы жили в ведомственной университетской трехкомнатной квартире на ул. Диджиойи (Большая)  в доме, где сейчас обосновалась картинная галерея. Расположение комнат и обстановка  в квартире запомнилась настолько чётко, что и сейчас мог бы воссоздать всё на бумаге с закрытыми глазами. По утрам, до завтрака отец 30 – 40 минут занимался гимнастикой на обширной площадке лестничной клетки перед входом на чердак. Мы жили на последнем, 3-ем этаже дома, поэтому никто мимо не ходил и отец мог спокойно заниматься физкультурой. Зарядка в основном состояла из силовых упражнений, используя при этом специальный мяч, именуемы медицинболом  и 7-ми килограмовое ядро, которое,  играючи, отец поднимал то одной, то другой рукой десятки раз. Затем возвращался в квартиру, где в высоком дверном проёме между спальней и гостинной были прикреплены кольца. На них он несколько раз подтягивался на одной руке, держал угол, делал перевороты и т.п. Я с и интересом наблюдал за этими занятиями отца, восторгался его «мостиком», стойкой на руках и восхищался его спортивным телосложением и, конечно,  как мог,  старался подражать ему.

На пляже с отцом и сводной сестрой Натальей Климанскене. 1949 г.

Гимнастика была спутником всей  его жизни. Даже в 78-летнем возрасте, незадолго до своей кончины, он упражнялся на кольцах и «играл» с ядром. Когда здоровье его надорвалось, мать отобрала «игрушку» и спрятала её. Отец быстро нашёл замену – стал использовать аналогичного веса камень, предназначенный в качестве гнёта для квашенной капусты, а когда мать вторично «засекла» его, то он и тут проявил смекалку. В обязанности отца входила топка печей, поскольку другие мужчины (я и свояк) уходили  рано утром на учёбу и работу. Нашей обязанностью было с вечера обеспечить отца топливом. Так вот, именно, наполненное углём ведро стало незаменимым объектом для отца в создавшейся ситуации. Делая зарядку, он одновременно умудрялся и приготовить для меня завтрак – поджарить обожаемую мною яичницу и сварить кофе. Сам отправлялся в университет позже, его лекции начинались с 11 часов.

С сыновьями Алексеем и Дмитрием. Франция. 1930 г.

Помню, как в раннем детстве я любил делать совершать путешествие в кабинет отца. У него была привычка брать туда с собой  недопитый за завтраком кофе в стакане с серебрянным подстаканником. Этот кофе отец медленно допивал за работой, а я, улучшив момент, забегал туда и отхлёбывал  понравившийся мне напиток. Отец всякий раз сам молол в ручной кофемолке кофейные зёрна, заваривал молотый кофе в фарфоровом кофейнике и накрывал его тёплым колпаком. По всей квартире распространялся необыкновенный, ставший мне родным, аромат. На рабочем столе отца находились  особенно интересующие меня вещи, среди которых я выделял  полюбившийся мне настоящий металлический кинжал. Играя с ним, я однажды  порезал себе губу, и я с ним распрощался, т.к. реакция мамы была мгновенной.

Каждым летом отдыхали в Паланге на университетской вилле, и ездили к бабушке Марте в Каунас в Панемуне. Там  был прекрасный пляж и необыкновенной красоты сосновый лес. Помню, как однажды, на палангском пляже, когда мама пошла искупаться, а я остался под присмотром отца, я решил самостоятельно прогуляться. Отлучиться от «охранника» не составляло никакого труда – отец, полностью погрузившийся в  свою философскую проблему, что-то писал и, конечно, моё исчезновение просто проворонил. Почувствовав свободу, я удалился от места  и, естественно, заблудился. Только через четыре часа двое неизвестных мужчин, которым сообщил им  название виллы, пи они привели меня к  встревоженным родителям. Позже я узнал, что мать сильно бранила отца за проявленную беспечность.

Семейная акробатика на пляже. 1939 г.

Во время  отдыха в Каунасе много купались на Немане, гуляли в лесу, собирали грибы. Однажды на прогулке я поймал маленького лягушонка и отец разрешил мне его поцеловать. За эти разрешаемые маленькие вольности  мама иногда «воспитывала» отца, но он её очень сильно и совершенно безропотно любил. Как-то отец со мною возвращался из города домой, но нам путь преграждал стоявший в подворотне грузовик. Не размышляя долго, отец принял нестандартное решение при преодолении таких препятствий, подсадив меня в кузов, мы преодолели вдоль весь грузовик: от конца бортового кузова до самого мотора, с которого я  с отцовой  помощью спрыгнул. При этом манёвре отец сильно поранил колено и я спросил: «Папочка, почему ты не плачешь, ведь тебе очень больно и кровь идёт?» на что он ответил: «Не плачу потому, что очень люблю твою маму». Впрочем, иногда отец сам наказывал меня за мои шалости, мог запереть  в тёмном туалете на минут 20 – 30, чтобы «одумался». Но это нисколько не омрачало счастливых дней  моего раннего детства. А затем в нашу семью  пришло горе. Отца арестовали.

Вместе со студентами. г. Вильнюс. 1949 г.

Но перед этим  его уволили из университета, как профессора, не умеющего воспитывать студенческую молодёжь в марксистско-ленинском духе и  к тому же не искаженно излагающего дисциплины на основе концепций буржуазных философов. Порой требования доходили до абсурда. Оказывается, что такая нейтральная дисциплина, как логика, по вновь прибывшему в университет некоему преподавателю марксизма Г. Габриэляну, имела классовый подраздел —  буржуазная логика и логика пролетариата.

Одна из страниц Серетного налюдения МГБ за «Философом». Место хранения: Особый архив Литвы.

Трагикомично, что незадолго до исключения, отец был награждён почётной грамотой ЦК Компартии Литвы за отличное преподавание предмета  на курсах повышения квалификации …  при Высшей партийной школе.

Уволенный отец не сидел сложа руки. Он решил добиваться справедливости и поехал в Москву. Там, в присутствии ведущих академиков и профессоров-философов он сделал доклад, в котором изложил свои основные научные взгляды. Выслушав изложенный материал, а также в основном одобрив   философскую концепцию проф. В. Сеземана, Учёный совет рекомендовал ему продолжить преподавательскую и научную деятельность в Минском университете. Но только с нового учебного года на вакантной должности  профессора-преподавателя логики. Отец немедленно отправился в Минск, встретился с ректором и всё с ним согласовал.

Дело В.Э.Сеземана. Место хранения: Особый архив Литвы.

Когда приблизилось время отъезда на новое место работы, были приобретены билеты до Минска. Однако в Вильнюсе местные «марксисты»  из особой организации   тоже  не дремали. Перед самым отъездом 19 сентября 1950 г. было выписано Постановление на арест, а 23-го  ордер, а 26 сентября отца арестовали   работники МГБ. Я   после летнего отдыха всё ещё находился в Каунасе у своей бабушки Марты, поэтому свидетелем происходивших событий не был. Мне шёл пятый год и всего произошедшего я понять, естественно, не мог, и только смог усвоить,  что папочку увижу не скоро,  и нам будет очень тяжело жить.

Фото арестованного из Дела. Место хранения:  Особый архив Литвы.

Почти сразу от нас отвернулись многие знакомые. Но преданные нам друзья остались рядом: семьи театрального критика А. Венгриса, доцента физика Г. Лехемаса, ученица моего отца  философ Кристина Рицкявичюте, а также жена и Сусанна —  младшая дочь Льва Платоновича Карсавина. Сам профессор и его старшая дочь Ирина уже отбывали свои сроки в лагерях. Все эти люди не только сочувствовали нам, оказывали моральную помощь, а иногда и бесценную для нас материальную поддержку.

После ареста отца около года  я ещё прожил в Вильнюсе с мамой и свое сводной сестрой Наталией Ковригиной, дочерью мамы от первого брака. Окончив курсы кройки и шитья и  секретаря-машинистки, мама почти каждый день  безуспешно ходила по городу в поисках работы. Всё это время за мной   присматривала жена Карсавина   Лидия Николаевна. Потом последовало наше принудительное выдворение  из университетской квартиры, Наталия выехала в Тракай на работу по распределению, и, мама наконец, трудоустроилась в онкологическом диспансере. В конце концов,  мама решила,  что мне будет лучше жить  у бабушки Марты в Каунасе.  Бабушка велела мне никому не рассказывать об аресте отца, а при распросах коротко отвечать, что он умер, что я сквозь слёзы и делал.

Бабушка Марта и ее наставления внуку Горику (Георгию).  Начало 1950-х годов.

Моя бабушка Марта Ивановна – чистокровная латышка – была удивительно доброй и сердечной  женщиной, затратившей уйму сил на моё воспитание и учёбу. Жили мы очень бедно – бабушка не получала никакой пенсии. Её муж – мой дедушка Бруно фон Доберт (умер в 1941г) —  работал всё время судебным приставом в каунасском городском суде, а последние два предсмертных года —  в полиции, исполняя обязанности контролёра. Отказ в получении пенсии мотивировали тем, что дедушка работал в буржуазной структуре сметоновской Литвы, а бабушка не имела нужного трудового стажа. Жили за деньги, которые получала бабушка за аренду комнат. Я чем мог, помогал ей: бегал в магазин за мелкими покупками, таскал воду из колодца, всякий раз приносил охапку-другую дров из сарайчика. Это было очень неспокойное время – массово увозили людей в ссылку, и бабушка очень беспокоилась обо мне. Вывоз осуществляли ночами, чтобы застигнуть людей врасплох и скрыть происходящее от посторонних глаз. Когда высылаемым давали команду взять необходимые вещи, растерявшиеся люди хватали то, что попадало под руки —  например, стоящий на подоконнике вазончик цветов или ещё какой-нибудь совершенно не нужный в данной ситуации предмет. Однажды в 5 часов утра услышали стук в нашу дверь. «Это конец, подумала я,   — рассказывала потом мне  бабушка и поспешила к двери, — Не надо ли вам напилить и наколоть дров?» — глухим голосом спросил стоявший за дверью пильщик, который, как оказалось, был местным завшивленным бродягой. Бабушка настолько обрадовалась, что улыбнувшись, расцеловала ничего не понимающего искателя случайного заработка. «Сумасшедшая, точно сумасшедшая!» — повторял пильщик, спешно удаляясь.

Страница письма Горика (Георгия) к отцу в лагерь.

Я тогда  всё время думал об отце, писал ему коротенькие письма. Отец писал маме, чтобы бабушка читала мне книги о рыцарях, что помогло бы привить во мне рыцарские качества – мужество и благородство. Бабушка прочла мне «Дон Кихот» Сервантеса, но из прочитанного я почти ничего не усвоил. В Каунасской Панемуне и окончил начальную русскую школу, мне шёл тогда  одиннадцатый год. Соскучившаяся мама забрала меня к себе в Вильнюс для продолжения учёбы в средней школе. Бабушка же вручила мне написанные ею на 4-ёх страницах собственные наставления с приклеенной своей фотографией на первой странице. Эти простые слова в духе лютеранской проповеди мне очень дороги, и даже сейчас, когда мы с женой стаи  прихожанами  православного храма я изредка перечитываю на пожелтевших листах то напутствие,  написанное моей  бабушкой.

ПОСЛЕ СМЕРТИ «ОТЦА НАРОДОВ»

Страница одной из многих жалоб сына Алексея о несправедливом осуждении отца.

Мой брат Алексей, живший в то время в Москве, не уставал прилагать  усилия к  быстрейшему  освобождению отца. Он писал даже лично  Сталину, но всё без результата. Однако, после смерти тирана, но  уже в 1955г.  Алексей добился  разрешения на встречу с отцом. Долетев самолётом до Иркутска, а затем на разном попутном транспорте брат добрался до лагеря. Он застал 72-летнего отца за колкой дров.  Позже, протоиерей Владимир Назаров, лагерный  друг отца  в одном из своих писем к моей матери писал: « В сущности говоря, Василий Эмильевич  не должен был делать эту работу, никто его не заставлял, но он работал там по своей доброй воле. Он колол дрова для кухни. Я также работал в качестве садовника-цветовода. У меня была теплица, где я и зимою работал, разводя цветы. Я предложил Василию Эмильевичу работать со мною в теплице, но он отказался на том основании, что физический труд его больше удовлетворяет».

Встретившись сын  отец, крепко обнялись. Не разжимая объятий, Алексей предложил: «Пойдём, папа, побеседуем, обсудим насущные вопросы, подкрепимся», на что отец твердо  отказался: «Что ты, что ты?  Я  не могу просто так оставить своё рабочее место, пекарня не сможет обеспечить заключённых хлебом». И только, когда Алексей сообщил, что всё согласовал с начальством,  что на подмену  придёт  другой лагерник, отец согласился прервать работу.

После этой встречи Сибирский лёд, сковавший свободу отца, дал трещины, а вскоре и действительно стал распадаться:  заключённые начали действительно  массово покидать лагеря. К тому времени я  проучился год в вильнюсской  русской 6-ой средней школе,  окончил 5-ый класс. Тогда, наконец, в нашу семью пришла радостная   до слёз весть: «Отца освобождают!!!»  Это было в июле 1956 года, когда вместо отмерянных приговором пятнадцати  лет отец отбыл в Ангарских лагерях без малого «только»  шесть …

Встреча с финскими родственниками.  Василий Сеземан, , Оскар Парланд, Алексей Сеземан. Ленинград. 1962 г.

На встречу с отцом мы с мамой  отправились в Москву, где к нам присоединились мой брат  по отцу Алексей, Дмитрий, — усыновленный отцом сын его первой жены  Антонины (Нины)  Насоновой, с ними были дети Алексея – Николай и Марина, а также другие родственники и друзья. Освобожденных поезд доставил к Курскому вокзалу  Москвы специальным эшелоном. На его вагонах отсутствовали какие-либо надписи.  Началась высадка людей, все замерли в нетерпении. И вот с чемоданом в руке показался отец. Я подбежал к нему, крепко обнял, поцеловал…  Когда позже мы все  разместились в маленьком «Москвиче» Алексея, я  вдруг разглядел лицо отца,  его покрасневшие от мошкары глаза и опухшие веки. И я опять громко зарыдал. Это были и слёзы радости, и выход излившейся моей шестилетней тоски.

Встречу мы отпраздновали дома у близкой знакомой нашей семьи – Лидии Бродской, до замужества Сегаль. Она была художником и переводчиком. Несколько её картин — натюрморты, цветы, портрет сестры Наталии и сегодня хранятся в наших домах.

(Личность Л.М.Бродской (Сегаль)  во много  таинственна, ее  судьба до сих пор не разгадана. Достаточно сказать,   о ее знакомстве  с А.Блоком, Мариной  Цветаевой, Сергеем Эфроном. А еще о том, что точно такое же имя можно обнаружить в давних списках сотрудников особого подразделения  на официальном сайте одной очень серьезной спецслужбы…     Лидия Максимовна проживала в самом центре Москвы  в  отдельной однокомнатной квартире по ул. Горького, ныне Тверской, д.46 «Б».   Прим. публикатора — В.Ш).

Алексей искупал нас с отцом в  ванне, все сели за стол. Настроение и так у всех было приподнятое,  я же  радости  был просто на седьмом небе. Уже за полночь, возвращаясь домой, слегка подвыпивший и задумавшийся Алексей проскочил перекрёсток на красный свет и был остановлен постовым милиционером. Но, услышав от Алексея о только что произошедшем возвращении отца из лагеря, чуть ли не извинившись, пожелал нам всем счастливого пути.

Стоят: Алексей Сеземан, Вильма Сеземан, Герман Парланд. Сидят: жена Алексея Ольга, Мария Петрашень (родственница Парландов в Ленинграде), Василий Сеземан, Оскар Парланд. Ленинград. 1962 г.

В Москве ещё пробыли с неделю на пригородной даче Дмитрия, отцу необходимо было оформить некоторые бумаги, связанные с реабилитацией. Отец сохранил в заключении все до одного наши письма и еще привез свой портрет, написанный неизвестным художником.

В Вильнюсе мы ещё два года жили в той же халупке в ожидании полной реабилитации отца,  и, случись она, мы бы получили новую квартиру. Жизнь эта была тяжела, удобств в ней не было совсем, а  крошечная комнатушка служила нам сразу и кухней. Еженедельно приезжавшая из Тракай к нам Наталия спала на раскладушке, и тогда стулья, для того чтобы можно было разместить раскладушку, подвешивались  на стену.  С отцом мы пилили и кололи дрова на зиму, я носил воду из колонки, находящейся в 100 м от дома.  Мыться мы все ходили в  расположенную  неподалеку баню. Летом еще дополнительно часто купались  в  близлежащих  прудах, образовавшихся от добычи глины.

Рекомендация ректору Вильнюского университета о выдаче пособия В.Э.Сеземану. 1958 г.

Дела с реабилитацией шли очень туго, двинулись они с места только в 1958 г., когда из Риги, где располагался Военный  трибунал Прибалтийского  военного округа, пришла долгожданная справка, подтверждавшая  полную реабилитацию отца. Извинений, разумеется, не последовало. Но этой бумажки хватило, чтобы нам выделили 2-х комнатную квартиру с проходной комнатой, и чтобы отца восстановили в работе в университете. Правда, инерция подозрительности оставалась: ему разрешили  преподавать только логику, как наиболее отдалённую от политики  дисциплину, хотя раньше он преподавал ещё философию и эстетику. Но даже и за это решение тогдашний ректор университета Юозас Булавас вынужден был позже еще и оправдываться в соответствующих официальных органах.

Справка об освобождении В.Э.Сеземана. 1956 г.

Отец понемногу начал заниматься моим воспитанием —  стал обучать меня немецкому языку, хотя в  школе я учил английский. Я вслух читал немецкие тексты, затем отец в тетради записывал 40-50 новых слов, которые я должен был выучить в тот же день. За 15-20 минут с этой задачей я легко справлялся, но, к моему величайшему сожалению оказывалось, что уже на другой день третья часть выученных слов из моей головы испарялась. И все повторялось сначала…

Отец очень любил слушать классическую музыку. В такие минуты он закрывал глаза, но не оставляя любимую трубку, и  полностью погружался   в  другой мир, где был только звуков аккордов.  Музыка помогала ему сосредоточиться в мысли. Ещё до ареста он научил меня на слух безошибочно определять и называть имя композитора звучащего произведения. Но особенно ему хотелось  научить меня играть на виолончели, которая была родовой реликвией и  переходила ей от отца к сыну на протяжении нескольких поколений Сеземанов. К  сожалению, осуществить ему этого не удалось. А еще веред сном, уже лёжа в постели, он  читал маме вслух какую-нибудь книгу по-французски  или стихотворения  поэтов русской классики —  Ахматовой, Блока, Тютчева или Гумилёва. Углубляясь в философские проблемы, отец бывал крайне рассеян и часто забывал свои вещи: палку, трубку, бумажник, портфель и т.п. Как-то он вернулся  из гостей, взяв совершенно другой портфель знакомого профессора , в другой раз —  ушёл от портного в недошитом костюме с намёткой после первой примерки, и ошеломлённому портному пришлось  догонять его на улице. А однажды когда  мама послала отца в магазин купить селёдку, папа, не раздумывая, положил сельдь,  завёрнутую в газету (в то время это был основной упаковочный материал) прямо … в карман пальто, за что получил очередную взбучку от мамы.

Летом, на пртяжении нескольких лет, мы  всегда отдыхали в Паланге. Папа непременно брал с собой медицинбол, с которым мы играли на пляже, не забывали и шахматы. Отец подолгу обдумывал ходы,  и у меня не хватало терпения к такой медленной игре. Он играл намного сильнее и чаще всего обыгрывал меня. И только очень редко наши партии заканчивались вничью Лишь один раз мне удалось выиграть, кода я объявил «прозевавшему» короля отцу  закрытый «мат» ладьёй.  Кстати,  в заключении, отец играл в шахматы с другими арестантами c помощью вылепленных из хлебного мякиша фигур и довольно хорошо освоил премудрости этой игры.

Лагерный портрет Василия Сеземана. Автор неизвестен. Холст. Масло.

Но это почти все, что он рассказал о шести годах заключения.  Лишь однажды, уступив моим расспросам, отец еще упомянул, что 2 раза сидел в карцере. Первый  за то, что задумавшись, не поприветствовав, прошел мимо  начальника, другой раз – за опоздание на построение, задержавшись в туалете. О лагерной жизни отец совсем не хотел. Зато он мечтал повидаться со своими финскими родственниками и   неоднократно обращался в соответствующие органы. Но все его обращения были тщетны. Однако встреча с племянниками всё же состоялась в Ленинграде летом 1962 г., за восемь месяцев до смерти отца.

ЕВРОПЕЙСКЕ ПРИЗНАНИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ ОТЦА.

 В советские времена публиковать свои произведения отцу было затруднительно. Все основные его работы были изданы ещё до войны, когда он работал в Германии и в Каунасском университете. После войны, работая уже в Вильнюсском университете, для  публикаций принимались лишь те научные работы, в которых  массово цитировались классики марксизма-ленинизма и приводились многочисленные ссылки на них. Многие изъятые при обыске в 1950 г. рукописи отца были уничтожены, а его наиважнейший написанный на литовском языке труд «Эстетика» пропал без вести. Пребывая от этого приступах отчаяния, отец как-то подарил Наталии на память свою фотографию с надписью: «От философа, который так и не научился мыслить».  По счастью, с этим не хотели мириться некоторые его друзья и коллеги, прежде всего,  его ученица отца  Кристина Рицкявичюте и Альбинас Лозурайтис. Оба они, которые, оценив значение пропавшего, а затем случайно найденного труда (см. статью Н. Климанскиене на  «Русофиле» «Человек свободного разума»), приложили много усилий для того, чтобы «Эстетика» увидела свет в 1970 г. Ещё один его труд «Гносеология» был издан в советское время в 1987 г. в период перестройки. Все остальные произведения отцовского творчества в после 1991 года.

Парланды — Герман, Оскар и Ральф — семь десятилетий спустя после сделанного фото вместе с бабушкой и мамой (См. фото в главе «Детство и юность отца»). 1993 г.

Особенно важную работу в направлении признания трудов отца проделали профессор Леонидас Донскис и Миколас Друнга, которые перевели «Эстетику» на английский язык и опубликовали её  в издательсте «Rodopi»  (Амстердам) в 2007 г. В 2010 г. их же стараниями это же  издательство  опубликовало одним томом избранные статьи Василия Сеземана «Selected papers». Несколько ранее (2006г.) немецкий специалист философии   Торстен Ботц- Борнштейн издал свою книгу о В. Сеземане и его логико-философской концепции ( Vasily Sesemann – experience, formalism and the question of being). Именно эти публикации на английском языке способствовали росту научного престижа отца не только в Литве, но и прославлению его имени в качестве уже значительного учёного европейского масштаба.

Одна из многих книг, изданных в Еропе и Америке.  В.Э.Сеземан. «Избранные страницы». Нью-Йорк.  2010 г.

Творчеством отца заинтересовались многие учёные-философы: в России – это доцент Университета им.  Иммануила Канта Владас Повилайтис и Владимир Белов,  ныне работающий в Московском  Российском университете дружбы народов. В  Финляндии  творчеству отца посвятил много времени  профессор Хельсинкского университета Олли Лоукала, в Польше – докторант университета им. Йогайлы Барбара Чардыбон, в Германии —  профессор,   специалист в области континентальной философии, ныне преподающий философию в Гульфском научно-технологическом университете в Кувейте Торстен Ботц-Борнштерн. В России наиболее полно и глубоко труды Василия Сеземана получили отражение в работах Владимира Белова.

Крест спасения. В.Э.Сеземан был  награжден им посмертно  14.09. 1995 г.  Этой награды удостаиваются граждане Литвы, рисковавшие во время Второй мировой войны своей жизнью и жизнью своих семей ради  спасения  евреев от нацистов.

Он  написал несколько статей о философских взглядах  и идеях В.Э.Сеземана опубликованных в русскоязычных журналах  и сборниках:  «Логос», «Кантовский сборник», «Трудах Саратовского университета им. Чернышевского» и др. Несколько работ моего отца, написанных  на  немецком языке,  Владимир Николаевич перевёл на русский.  Кстати, девять лет тому назад он, занимавший в то время должность декана философского факультета в Саратовском университете им. Чернышевского — том самом  университете, в котором работал  мой отец после революции, —  посетил Вильнюс. Целью его приезда было ознакомление с архивным материалом В.Э. Сеземана, хранящимся в библиотеке Вильнюсского университета. В процессе нашего общения я, конечно, поинтересовался  не сохранились ли в Саратовском универсмтете какие-либо интересные матермалы или документы, касающиеся деятельности моего отца в этом ВУЗе, на что профессор ответил, что ничего, кроме ведомостей о выплате зарплаты с подписью В.Э. Сеземана, он пока не обнаружил.  Работая в Москве, В.Н. Белов  продолжает кропотливый анализ творчества Василия Эмильевича, организует связанные с его философией  семинары, занимается переводом некоторых отцовских произведений с немецкого английского на русский язык. С 2009 г, после своего визита в Вильнюс, мы с супругой до сих пор поддерживаем с ним дружеские отношения.

На оз. Салакас. Литва. 1940 г.

В Литве Василий Эмильевич был всегда, за исключением сталинского периода, почетаемою личностью. В 1984 г. в Вильнюсском университете было торжественно отмечено его 100-летие. В 2005 г. в Каунасском университете им. Витаутаса Великого и в 2006 г. В Хельсингском университете были проведены конференции, посвящённые творчеству В.Э. Сеземана и воспоминаниям о нём. В Вильнюсе его именем названа одна из улиц города, в Каунасе – аудитория университета Витаутаса Великого. На доме по ул. Миколайтиса-Путинаса (Вайжгантаса), где в 1938 — 1940 г.г. проживал профессор с семьёй, установлена мемориальная доска. Прекрасную монографию о Василии Сеземане и особенностях его мышления написал в 2015 г. проф. Каунасского УВВ Далюс Йонкус. В церемонии представления данной книги приняли участие и мы с сестрой.

Известный не только в Литве профессор Бронислав  Гензялис  во время церемонии открытия мемориальной доски в Каунасе сказал: «Василий Сеземан – представитель классической философии, это человек высокой эудиции и морали. Он помогал евреям и прятал еврейскую девушку во время войны, читал лекции в Каунасском и Вильнюсском университетах, создал около 100 научных трудов, которые переведены на многие языки мира. И хотя за свои взгляды и научные труды пребывал в заключении, однако, всё-таки настало время, когда эти труды дождались признания, удостоились высокой оценки и увидели свет мира. Иначе и немогло быть, ведь Василий Сеземан – философ мирового уровня».

Георгий и Юлия Сеземаны. Вильнюс. Октябрь 2018 г.

Не так давно, человек, ставший другом нашей семьи, калининградский профессор Владимир Шаронов сообщил нам, что руководство Институт философии (бывшего философского факультета) Сантк-Петербургского государственного университета  запросило  качественную фотографию Василия Эмильевича, чтобы его вновь созданный художником портрет занял свое место в галере самых значительных выпускников Alma mater моего отца.

Данная статья представляет собой специально дополненную для проекта «Русофил»    версию  публикации на литовском языке: Vosylius Sezemanas: Sūnaus prisiminimai //  «Krantai»,  2017, nr.3. С. 70-75.

http://kranturedakcija.lt/app/webroot/files/Krantai-2017-3-70-75-Sezemanas.pdf

Публикацию подготовил В.И.Шаронов.

СВЯЗАННЫЕ ПУБЛИКАЦИИ:

ОТСВЕТЫ ДАЛЕКОГО ПЛАМЕНИ.

ЧЕЛОВЕК СВОБОДНОГО РАЗУМА.

НОВЫЕ ИДЕИ В ФИЛОСОФИИ Теория познания (II) Сборник №5. 1913