Георгий Сеземан

ОТСВЕТЫ ДАЛЕКОГО ПЛАМЕНИ.

долг памяти, культурный слой.

                          Илл.: «Лесной пожар» Иван Слюсарев 1947 г.

Георгий Васильевич Сеземан у Мемориальной доски с именем его отца на стене Вильнюсского университета. 2018. Фото В.Шаронова

ОТ РЕДАКЦИИ: С  благодарностью размещая материал, специально подготовленный Георгием Сеземаном,  сыном Василия Эмильевича, мы продолжаем линию воспоминаний с бесценными  свидетельствами  о высоте  духа  русских подвижников  веры, философии  и науки,  людях горячо любивших Церковь и русскую культуру. Удивительно видеть, как нити,  казалось бы, незримо растворившиеся  во времени, вдруг материализуются, соединяя нас с незнакомыми ранее людьми и выявляя постепенно важный духовный смысл всего происходившего и творящегося при нашем участии.  Благодаря недавней публикации в  портфеле редакции появились тысячи листов документов,  а  в нашу переписку вошли новые люди,  уже поделившиеся хранящимися у них документами о тех, чья жизнь переплетена с  судьбами  Марины Цветаевой, философа Владимира Ильина  и многих других.

История «тройки»  из тайшетского  лагеря.

Профессор Василий Эмильевич Сеземан.1940-е годы.
Письмо Петра Николаевича Савицкого приобщенное к Уголовному  делу В.Э.Сеземана. 1946.

В 1950 году  Василий Эмильевич Сеземан,  66-летний профессор Вильнюсского университета,  был несправедливо обвинён в антисоветской деятельности и осуждён к 15 годам заключения.  Назначенное Особым Совещанием  наказание он отбывал в тайшетских  лагерях (Иркутская  область).   Только через 3 года после смерти Сталина,  в 1956 году, он был досрочно освобождён, и через два года  добился реабилитации. О своём лагерном прошлом  Василий Эмильевич говорить не любил и всячески старался избежать неприятной для себя темы даже в семейном кругу. До самой смерти  ему часто снились кошмарные сны. Но среди лагерного ужаса было и светлое.

Письмо П.Н.Савицкго с адресом места заключения. 1946 г..

Им стала дружба  с близкими по духу и мысли  другими  политзаключёнными, среди которых был и протоиерей Владимир Эмилиевич Назаров.

Отец Владимир Назаров был осуждён к 10 годам заключения лагерного режима за то, что в 1943 году  при отступлении  немцев  тоже покинул территорию  СССР   и затем служил в храмах Румынии, затем —  Германии, Италии и Австрии.

Протоиерей Владимир Эмилиевич Назаров после освобождения.

После Победы был репатриирован в Сибирь, где  в г. Осинники Кемеровской области построил с разрешения Советского Правительства и с благословения Патриарха Алексия и Преосвященного Митрополита Варфоломея   церковь во имя Пророка Божия Илии. Затем  он  был арестован и провел в лагерях восемь с половиной лет.

О.Владимир был   старше моего отца на 11 лет, и после освобождения, в том же 1956 году, что и мой отец, вернулся  на своё прежнее местожительство  в город  Кропоткин (Краснодарский край). Тогда ему было  уже   83 года. В том же году он был реабилитирован и  ещё два года служил настоятелем Свято–Георгиевского храма (ст. Казанская, Кавказский р-он, Краснодарский край).

С этим священнослужителем отец семь лет вёл переписку и постоянно  оказывал ему материальную помощь,  до самой своей кончины, вкладывая в каждое свое письмо десятирублевую купюру.

Вильма Бруновна  Сеземан (урожденная фон Доберт).1980 г.

Моя мать Вильма Бруновна Сеземан  продолжала  переписываться с  протоиереем и после смерти отца ещё в течении двух лети Она   также продолжала помогать ему в денежной нужде.  Несколько писем из той переписки сохранилось,  и в них я нашёл много интересных историй  из лагерной жизни моего отца, о которых отец мне почти ничего не рассказывал.  Но главное, что я узнал из этих писем, было сообщение, что еще одним  близким лагерным другом моего отца был и архиепископ Даниил (в миру Николай Порфирьевич Юзьвюк).

Напомню вкратце историю Николая Порфирьевича. В1899 году  он окончил Жировичское Духовное училище и поступил в Литовскую Духовную семинарию, которую и окончил в 1905 году.   Ни священнического сана, ни монашеского пострига Николай Порфирьевич сразу не принял, предпочтя этому библиотечно-воспитательную работу в Виленском Духовном училище ( с 1905 по 1913 годы).

Прослушав организованные в Петербурге при Министерстве юстиции курсы, он  с 1913 по 1918 г.г. работал земским начальником Лидского, затем Виленского уездов и, наконец, в этом же уезде  —  мировым судьёй. С 1913 по 1915 годы  Николай Порфирьевич сопровождал владыку Тихона (Белавина) в его поездках по Литовской епархии.  После смерти митрополита Елевферия (+ 31.12.1940)  Московская патриархия направила в Вильнюс архиепископа Дмитровского Сергия (Воскресенского), который вскоре стал Экзархом трёх прибалтийских республик с резиденцией в г.Риге.  Но Виленской епархии нужен был надёжный и преданный Московской патриархии свой архипастырь.

Наиболее подходящим кандидатом на этот ответственный пост был назван Николай Порфирьевич, но он долго не соглашался пойти по  монашескому пути. К тому же сложившуюся ситуацию православной церкви в Литве обострила начавшаяся Вторая мировая война.  Длительные уговоры затянулись, но после того, как его обвинили в «духовном дезертирстве», Николай Порфирьевич все же  дал согласие.

Вызванный необходимостью взлёт был стремительным: менее чем за месяц он прошёл от посвящения в диаконы до хиротонии в  епископы. Тогда же он принял монашеский постриг с именем Даниил, а на следующий день после пострига был возведён в сан архимандрита.

Архиепископ Даниил (Юзьвюк).

После хиротонии в  епископы, был назначен настоятелем Ковенского Благовещенского кафедрального собора. В конце апреля 1944г., после убийства владыки Сергия (Воскресенского), епископ Даниил был возведён в чин архиепископа и принял заместительство Экзарха.

Действуя в крайне  сложной обстановке, под постоянным контролем и нажимом оккупационных немецких властей, владыке Даниилу удалось сохранить Экзархат в юрисдикции Московской Патриархии. В связи с приближением войск Советской армии,  владыка  был отправлен немецкими властями  в Северные Судеты (Чехия) в лагерь для «служителей культа». Пробыв в лагере около полугода, архиепископ Даниил, вскоре после освобождения Чехии, вернулся в СССР и  Московской Патриархией  был назначен на Пинскую архиерейскую кафедру в качестве архиепископа Пинского и Брестского.

Своего крестного пути владыка Даниил не миновал: спустя  четыре года 68-летний архиепископ был осуждён и приговорён «как особо опасный государственный преступник» к  25 годам лагерного режима.  Формулировка  обвинения была такой же, как и у протоиерея  Владимира Назарова.

Заключенный Василий Сеземан (справа). Иркутская область.

Строки, свидетельствующие о дружбе моего отца с этими священнослужителями подтверждаются  письмом протоиерея Владимира,  написанного моей матери в октябре 1965 года: «Вчера, 12 октября  с.г., я получил печальное известие о смерти моего крепкого, истинного друга, Виленского архиепископа Даниила, внезапно скончавшегося в день успения Божией Матери (15 авг. ст.ст.). В этот великий праздник он служил обедню, произнёс проповедь. А выходя из церкви он упал и испустил дух, не оставив на земле ни гнева, ни зла. Покойный наш друг, Василий Эмильевич, преосвященный архиепископ Даниил и я, многогрешный, так хорошо сошлись [в лагере, примеч. Авт. ], что нас называли «тройкой»…. Архиепископ Даниил был великим постником и молитвенником. Никому он не отказывал в посильной помощи. Покойный Василий Эмильевич очень уважал его. И вот теперь, я из трёх  остался один. Но я чувствую, что скоро перейду туда, где и друзья мои – Владыка Даниил и Василий Эмильевич…. Имена этих людей не забываются, они будут жить вечно. Люди умирают, а дела их живут.»

Первая страница письма о.Владимира Назарова о пожаре.
Вторая и третья страница того же письма.

А вот строчки из другого, более раннего  письма протоиерея, в котором он делится своими воспоминаниями с моей матерью. Это рассказ о пожаре, чье давно угасшее в реальной тайге пламя в моей  личной памяти продолжает высвечивать образ любимого отца и историю его дружбы с двумя незаурядными людьми. Вот что написал отец Владимир: «Моя жизнь полна воспоминаний. Жизнь я прожил большую и вспомнить есть что. Вся жизнь моя в прошлом, и мне приятно вспомнить о моих друзьях. Вот приближается великий праздник Святой Троицы и день Святого Духа. Когда мы были на Сибирских «курортах» Иркутской обл., в день Святой Троицы никого на работу не выгоняли [это было лето 1955г., после смерти Сталина во время Хрущёвской оттепели,  в лагерях был введен более мягкий режим содержания политзаключённых, началось их массовое освобождение, примеч. Авт.]. Накануне Троицы я получил от своих друзей богатые посылки. Я предложил Василию Эмильевичу и архиепископу Даниилу отпраздновать этот праздник со мною, в теплице, которая служила мне оранжереей для разведения цветов (я был там садовником и огородником).

Четвертая страница письма о пожаре.

Пригласил я ещё 4-х человек, с которыми я дружил и окружённые цветами, мы хорошо устроились. Стол у нас был обильный и даже с «возлиянием». Никто нам не мешал, и мы с большим наслаждением провели часа три в дружеской беседе. На обед в столовую мы не пошли. Увлечённые нашим праздничным настроением, мы не заметили, как надвинулись тучи, и разрядилась гроза. Вдруг поднялась тревога. От грозы загорелся лес, начался лесной пожар, но мы не предали ему значения, так как это было не близко. Сидим и благодушествуем.

Вдруг вбегает к нам старший надзиратель и кричит: «Что вы, разве не слышите, что лес горит?». Мы бросились из теплицы, компания наша расстроилась. На вышки втащили пулемёты. Василий Эмильевич ушёл на дровяной склад [отец там колол дрова для пекарни, примеч. Авт.]. Пожар разрастался. К вечеру огонь охватил большую площадь. В двух километрах от нашего лагеря был лагерь Nr. 9 (наш был Nr.11). Все рабочие силы были брошены на спасение соседнего лагеря, но подходящих средств для тушения пожара и спасения людей не было. На ночь нас всех заперли в бараках, чтобы заключённые не разбежались. Утром пожар ещё более усилился и грозил нашему лагерю, а к обеду лагерь был полностью окружён огнём. Мы все, до тысячи человек, были в большой опасности. С северной стороны огонь подошёл к лагерю чуть ли не вплотную. Лагерное начальство было в отчаянии. Всех стали загонять в бараки, паника была ужасная, многие плакали навзрыд. Наконец, подали пять грузовых машин, но сколько они могли увезти заключённых? Около 200 человек отвезли куда-то, но оставалось ещё около 800.

Мы с архиепископом  Даниилом усердно молились, и Господь внял нам. Часам к трём дня вновь грянул гром и начался ливень огромной силы и потушил пожар! Слава Богу! Все были спасены. Но соседний, режимный лагерь сильно пострадал, были человеческие жертвы».

Так молитвами двух православных священников были спасены обречённые на страшную гибель люди, в т.ч., и мой отец.

Архиепископ Даниил во время своего заключения побывал в различных пересыльных тюрьмах, этапах и лагерях.  Среди осуждённых были и сочувствующие архиерею люди. Одним из них был военный топограф Н.Ф. Лапин. Вот что он писал:« Первая наша встреча с владыкой произошла в конце января 1951г. В Свердловской тюрьме … мы расположились рядом на нарах, там же вместе кушали, спали, в положенное время гуляли, словом не расставались…Через некоторое время меня отправили в Новосибирскую пересыльную тюрьму. Владыка остался в Свердловске. Следующая встреча была в Тайшете…, где проходили медосмотр и «комиссовку» т.е. определение категории трудоспособности. Владыке и мне дали категорию инвалидов с освобождением от тяжёлой физической работы. 15 февраля, в праздник Сретения Господня, пересматривая людей, два раза нас выводили на этап в трудовой лагерь но, продержав нас некоторое время в строю, возвращали опять в барак. Наконец, в третий раз нас всё же погрузили в вагоны, везли, везли и где-то выгрузили. Километра два мы шли ещё пешком по тайге, и затем нас разместили в лагере среди леса…

Здесь владыка Даниил серьёзно заболел. А 15 апреля 1951г. нас выгнали, как всегда, во двор лагеря… День был холодный, а к проверке разыгралась сильная вьюга, которая продувала нас насквозь. При пересчёте оказалось, что не достаёт людей. Нас оставили стоять на месте, а солдаты-надзиратели пошли проверять заключённых по баракам, на кухне, в амбулатории и т. п. Вторично пересчитали нас и вновь не досчитались. Те, кто были посмелее, во время отсутствия надзирателей, покидали строй и прятались куда-либо в затишье, а по команде «становись» бежали на своё место. А владыка всё это время стоял на своём месте… Возвратившись в барак  он сразу же почувствовал себя плохо… Дежурный врач, из заключённых, который хорошо относился к  владыке, немедленно сделал ему укол пенициллина, несмотря на то, что без особого разрешения он не имел права его расходовать. Затем направил владыку в Братск, в госпиталь, откуда он вернулся спустя месяц….

Из личных вещей у владыки были маленькие иконки и книги. В лагере эти вещи, как и другие, хранились в камере хранения, называемой «каптёркой». Когда отправлялись в этап, владыка договаривался с кем-либо из заключённых, не имевших своих вещей, и они за вознаграждение несли его поклажу. Контингент лагерников … представлял собой группу самых разнообразных людей разных национальностей, разных возрастов, разного вероисповедания,   от малограмотных до высокообразованных, от рядовых до генералов. Владыка по своему сану был заметной фигурой, на него все обращали внимание и старались вступить в беседу. Многих интересовал образ его жизни.

По утрам архиепископ Даниил долго молился, став где-нибудь в незаметном углу. В воскресение и  большие праздники он не ходил в столовую завтракать… Если пища была мясная, то он её совершенно не ел. В постные дни, если не полагалось постное масло, он тоже не вкушал. На кухне заключённые повара знали это и на свой риск готовили ему что-нибудь отдельно.

Нельзя обойти молчанием и его особую любовь к людям. Он часто получал посылки, а иногда и деньги. Из этого владыка оставлял себе самую малость, почти всё раздавая голодным. Если освобождался заключённый и не имел средств на дорогу, то владыка помогал ему деньгами. Об этом отчасти было известно лагерному начальству, которое ценило его благородные качества и иногда делало ему уступки. Например, обнаруженные в посылках духовные книги часто после просмотра ему выдавались. Когда же ожидался обыск, книги владыки переносились в библиотеку. В этом же лагере имел место случай, когда приводился внезапный обыск бараков, проверялись личные вещи заключённых. Когда развязали вещмешок владыки,  то среди вещей была обнаружена икона Божией Матери. Надсмотрщик выбросил икону в кучу изъятых вещей и, уходя, велел каптёру выбросить её в мусор. Но последний поднял икону и спрятал её на свой страх и риск».

Предложение к ректору Вильнюсского университета о выдаче пособия в связи с реабилитацией В.Э.Сеземана. 1958 г.

К сожалению,  после освобождения Николая Порфирьевича и моего отца Василия Эмильевича, их дружеская связь прервалась. Видимо причина была в том, что владыка  всвязи с резко ухудшимся зрением был освобождён в 1955г., в то время как его лагерные друзья – протоиерей Владимир и мой отец – вышли на волю на год позже. К тому же мой отец не знал нового места пребывания  архиепископа Даниила, который, как оказалось позже,  совсем ослеп. После ряда операций, проведённых  самим В. П. Филатовым и его учениками, владыка стал видеть через очки с  сильными линзами. После частичного восстановления зрения, владыка возобновил активную переписку со многими своими знакомыми и друзьями, в том числе и со своей двоюродной внучкой – виленчанкой Ниной Сергеевной Лёгенькой. В письмах  её неизменно называл «мой секретарь», а сам всегда подписывался как «многогрешный Даниил архиепископ».

Нина Сергеевна Лёгенькая (Юзьвюк). Вильнюс. 2018 г.

Далее колесо истории повернулась еще раз, соединяя  наши судьбы. Так уж совпало, что Нина  Сергеевна Лёгенькая (в девичестве Юзьвюк) и мы – супруги Юлия и Георгий Сеземан —   были знакомы, как прихожане одного и того же  Константино-Михайловского храма вВильнюсе,  уже многие годы. И только  прочитав письма протоиерея  Владимира, выяснилось, что мой отец и владыка Даниил — двоюродный дед Нины Сергеевны —  были солагерниками на протяжении нескольких лет…  Узнать это  нам помог случай: прихожанка этой же церкви  и наша общая подруга, ныне покойная, Зоя Савельевна Хуцистова,  после моего рассказа,  прочитанного в письмах о.Владимира о владыке Данииле, и зная девичью фамилию Нины Сергеевны, тем самым расставила все точки над «ï».   Как выяснилось из беседы с Ниной Сергеевной, ввиду сложившихся обстоятельств, внучатая племянница впервые увидела владыку,    будучи 16 лет от роду, посетив его в 1960 г. в г. Измаиле. Там  архиепископ  обитал после освобождения  и имел право служения в православном Свято-Покровском соборе. 30мая  1964 года  владыка был награждён  Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием I (Симанским) правом ношения креста на клобуке и именной панагией.  В ноябре 1964г. архиепископ Даниил поселился  в Рождество-Богородичном женском монастыре ( село Александровка, 90 км от Измаила), в котором и  пребывал до самой  своей кончины. Скончался владыка 27 августа 1965 г.

Собственноручная надпись рукой Владыки Даниила на обратной стороне своей фотографии.
Архиепископ Даниил (Юзьвюк).Измаил. Август 1962

В одном из последних своих писем Нине Сергеевне владыка писал: «нахожусь на пенсионном покое в женском монастыре, где по желанию служу и проповедую. Обо мне здесь заботятся, всё приготовлено, квартира хорошая и тёплая. Всё для существования есть, а забота о моём содержании и обслуге трогательная, и у меня нет ни какого беспокойства, как в Измаиле».

Архиепископ Даниил был погребён возле стен Свято-Михайловского храма упомянутой женской обители в селе Александровка Одесской области. А в Вильнюсе на Евфросиниевском кладбище похоронены его племянник Сергей Алексеевич Юзьвюк  с женой Наталией Васильевной (родители Нины Сергеевны Лёгенькой).  Всякий  раз, проходя мимо этой могилы,  мы  с женой   вспоминаем  владыку Даниила — великого молитвенника и труженика Христовой церкви, солагерника и друга моего отца.

И еще несколько штрихов к незавершенной картине памяти о моем отце. Хотел По возвращении из лагеря  он  привёз свой портрет, написанный масляными красками неизвестным художником.

Лагерный портрет Василия Эмильевича Сеземана. Холст. Масло.

Можно предположить, что портрет моего отца выполнен протоиереем Владимиром Назаровым.  В Интернете я нашел сообщение*,  что в 1900 г. Владимир Назаров окончил  в С.- Петербурге  Академию художеств, а в 1902 г. он был принят в качестве художника в международную научную экспедицию, с которой посетил Палестину и почти четыре года работал в Египте при вскрытии сфинкса и пирамиды Хеопса, в это же время, по его словам, побывал и в других странах Востока. В 1906 г. он вернулся домой и был назначен в Казанскую художественную школу, где читал лекции по истории искусств и культуры Востока. В 1907 г. избран во II-ю Государственную Думу. С 1908 г. по 1917 г. работал в художественной школе.

Однако  окончательно какие-то утверждения делать я не могу,во всяком случае, пока. Моя мать всегда говорила, что имя художника неизвестно, а отец  тоже  не обмолвился о его имени.  Так что  пока тайна загадочного художника продолжает сохраняться.

Юлия и Георгий Сеземаны.Вильнюс. Октябрь 2018 г.

(Сайт  «Бабич А. В. Православные приходы Краснодарской епархии в период Великой Отечественной войны 1941-1945г.г. и в послевоенный период на примере Лабинского благочиния…)

Оригинал письма Петра Николаевича Савицкого хранится в  Особом  архиве Литвы (г.Вильнюс).

Остальные фотокопии документов, хранящихся в   семейном  архиве Георгия и Юлии Сеземанов,  размещены сайте с разрешения владельцев.

Публикацию подготовил Владимир Шаронов .

Связанные материалы:

 ЧЕЛОВЕК СВОБОДНОГО РАЗУМА.