Наталия Климанскене

ЧЕЛОВЕК СВОБОДНОГО РАЗУМА.

долг памяти, культурный слой

                                Илл.: На фото слева направо  сидят: Лев Карсавин, неизвестная, Василий Сеземан, Хенрик  Шилкарский. Стоят:  неизвестный, Владимир Шилкарский, неизвестный. Каунас. 1929 г.

Наталия Климанскене

Проф. Василий Эмильевич Сеземан (1884-1963) – философ, переводчик. Родился в Выборге (Финляндия). Изучал философию и древние языки в Петербургском университете. В Каунасском и Вильнюсском университетах преподавал логику, введение в философию, гносеологию, космологию, эстетику, историю философии Средневековья и Нового времени. Принимал активное участие в культурной жизни Литвы, в научной и педагогической деятельности. Важнейшие произведения – «Эстетика», «Гносеология», «История философии», «Логические и госеологические исследования». В 1951-1956 гг. находился в ссылке в Тайшетском ИТЛ ГУЛАГа. Своими воспоминаниями о личной жизни профессора делится его падчерица – музейный сотрудник Наталия Климанскене (р. 1930). Мать автора воспоминаний Вильма Добертайте вышла замуж за профессора, когда Наталии было 8 лет.

                                                                    Перевод ВЕРЫ СМИРНОВОЙ, выпускницы Вильнюсской средней школы им. Льва Платоновича Карсавина 

                                            ВОСПОМИНАНИЯ О ВАСИЛИИ СЕЗЕМАНЕ,                                               МОЁМ ОТЧИМЕ,  НАСТАВНИКЕ И ДРУГЕ.

                                                           «Так мы и пытаемся плыть вперёд, борясь с течением,                                              а оно всё сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое».       Ф. Скотт Фицджеральд. «Великий Гетсби»

ПУТИ НАУКИ.

Василий Эмильевич Сеземан. 1936 г.

Василий Сеземан родился 30 мая 1884 года в Выборге, Финляндии. Его отец врач Эмилий Сеземан был финляндским шведом, а мать – немкой из Петербурга. В 1896-1902 гг. Василий Сеземан обучался в немецкой гимназии в Петербурге, в 1909 году окончил Петербургский университет, где изучал философию и древние языки – древнегреческий и латынь. Затем он уехал совершенствовать свои знания за границу, в немецкий город Марбург. Там он сосредоточился на учении Иммануила Канта и его последователей, а также феноменологии Гуссерля.

Вернушвись в 1911 году в Петербург, Сеземан преподавал логику и педагогику в гимназии Св. Анны, а также психологию и классические языки в гимназии Св. Котрины. В 1915-м читал лекции в Петербургском университете. С началом Первой мировой войны ушёл добровольцем на фронт, где работал санитаром.

В 1918 г. Василий Сеземан переехал в Вятку, где стал доцентом Педагогического университета, а через год – доцентом Саратовского университета. В 1922 году тяжело заболела его мать, жившая в Хельсинки, поэтому Сеземан, будучи гражданином Финляндии, поехал навестить её. Однако политические отношения между Россией и Финляндией вскоре ухудшились, отчего Сеземан, не имея возможности ни вернуться в Россию, ни найти подходящую работу в Финляндии, уехал в Германию, где стал доцентом сначала Русской религиозно-философской академии, а с 1923 г. – Русского научного института.

Василий Сеземан. 1912 г.

Но душа Сеземана не лежала к работе в научных учреждениях, основанных русскими эмигрантами, поэтому он с радостью принял приглашение перейти в только что основанный в Литве университет. В 1923 годуСеземан был избран профессором кафедры Философии Факультета гуманитарных наук в Литовском университете, в течение нескольких лет читал свой курс на немецком, а затем, хорошо освоив литовский язык – и на литовском. Позже работал заведующим Кафедрой истории философии и преподавал логику, введение в философию, гносеологию, космологию, эстетику, историю философии Средневековья и Нового времени. Активно участвовал в культурной жизни Литвы, научной и педагогической деятельности. До 1940 года издавал статьи на различные темы на русском, литовском и немецком языках. Его беспокоили неудачи края, и он пытался воздействовать на читателей веским словом, подчёркивал необходимость изучать историю своего народа, беспокоиться не только о сиюминутных хлопотах, но и познавать своё прошлое, смысл исторического наследия.Сеземан считал, что общество должно заботиться о сохранении культурного наследия прошлого и беречь природу.

В 1929 году Сеземан написал учебник по логике для студентов университетов. Много статей было подготовлено им для Литовской энциклопедии. Когда Советский Союз присоединилВильнюс к Литве, в январе 1940-ого года Сеземан перешёл в новообразованный Вильнюсский университет. В годы оккупации Литвы гитлеровской Германией, после закрытия университета в 1943 г., работал учителем в русской гимназии —  преподавал немецкий язык. Был одним из тех, кто тушил подожжёное оккупантами главное здание университета. В послевоенные годы (с июля 1944 года) занимал должность заведующего Кафедрой философии. С 1947 года был профессором этой Кафедры. Также преподавал специализированный  курс по логике в Вильнюсском государственном педагогическом институте, логику в Высшей партийной школе и эстетику – в Художественном институте. В 1946 году был приглашён читать лекции по логике на курсах повышения квалификации. 

Фрагмент одного из многих доносов на В.Э.Сеземана. 21949 г. (А)

Самый значительный вклад Сеземана в философию – оконченная в 1949 году рукопись «Эстетика» на литовском языке. Уже с 1947 года критически высказываться в адрес Сеземана начал переведённый из Москвы в Вильнюсский университет М. Габрелян, желавший занять пост заведующего Кафедрой философии. Посыпались доносы, их рассмотрения на кафедре. Будучи оголтелым сталинистом и коммунистом, Габрелян в конце концов добился своего: в 1950 году он стал заведующим кафедрой. Но травля Сеземана продолжалась. 3 апреля 1950 года на Кафедре философии прошло совещание, на котором обсуждался профессор, а 11 апреля ректор Вильнюсского университета Йонас Бучас подписал следующий указ: «Проф. Сеземана как не обеспечившего преподавание логики на основе марксизма-ленинизма и воспитание студентов в духе коммунизма уволить с занимаемой им должности профессора с 1 апреля 1950 года». Сеземан стал безработным, поэтому попросил назначить ему пенсию, на что получил отрицательный, цинично написанный ответ: дескать, он не внёс никакого вклада в развитие советской науки в Литве и в воспитание специалистов в духе коммунизма.

Заключенный В.Э. Сеземан (справа) в лагере. Тайшет. 1954 г.

В октябре 1950 года его арестовали, а 7 февраля 1951 он был осуждён на 15 лет ссылки в Сибирские лагеря за антимарксистскую деятельность и шпионаж. И хотя доказательств не было, его вынудили подписаться под обвинениями и признать вину. Позднее Сеземан рассказывал, что ему надоели постоянные допросы с пристрастием всю ночь напролёт, когда прямо в глаза светили яркой лампой, не давали спать и задавали один и тот же вопрос – зачем он ездил за границу? В лагерях он валил лес в тайге, рубил дрова, помогал на кухне, убирал туалеты. В свободное время читал лекции заключённым.

После смерти Сталина были освобождены многие политзаключённые. Летом 1956 года в Вильнюс вернулся и Василий Сеземан. Через два года он был полностью реабилиторован.

Фото В.Э.Сеземана из Следственного дела. (А)

Хотя лагерная ссылка и сказалась негативно на его здоровье, но воли не сломила. С 1958 года Сеземан продолжил работу в университете: был научным руководителем у аспирантов, вёл семинары по эстетике, организовал кружок по изучению философской мысли древней Литвы.

В 1959 г. был опубликован посвящённый Аристотелю научный труд Сеземана, в который вошёл переведённый с древнегреческого на литовский язык трактат философа античности «О душе».

Увы, лагерная ссылка, сильно подорвавшая здоровье профессора, значительно сократила его жизнь: 30 марта 1963 года, вернувшись домой из университета, он внезапно скончался.

Самые важные работы Сеземана были опубликованы уже посмертно. В 1970 г. издательство „Mintis“ по написанной на литовском языке рукописи профессора издало книгу «Эстетика», а в 2007 г. в Амстердаме  вышел перевод «Эстетики» на английский язык. Рукопись этого научного труда, подгтовленная к изданию еще в 1949 г., могла быть утеряна. Профессор передал её для рецензирования одному из своих коллег, но вскоре был арестован. Чекисты, проводившие осмотр в квартире Сеземана, не обнаружили этой рукописи. Коллега профессора же (его фамилия так и осталась неизвестна) загадочным образом исчез вместе с рукописью. Прошло почти двадцать лет, прежде чем в одной деревенской кладовке среди дров был найден чудом уцелевший от руки написанный труд «Эстетика». Человек, обнаруживший его, понял ценность находки и передал рукопись Вильнюсскому университету. Так, волею судеб, «Эстетику» смогли увидеть и оценить философы – учёные и любители – во всём мире.

Другие важные работы профессора увидели свет, когда Литва находилась на пороге обретения независимости и когда стала независимой. В 1987 г. была опубликована работе «Гносеология», в 1997 г. – «История философии», в 2010 – «Логические и гносеологические исследования».

Несмотря на то, что Сеземан мало интересовался политикой, он понимал, какой ущерб советский режим наносит Литве. В одной из своих пояснительных записок, адресованных руководству, он писал: «Складывается впечатление, что целью политики советов было уничтожение самобытности литовской культуры и ассимиляция края».

«В. Сеземан был философ-мыслитель, учёный редкого таланта», — писала профессор Она Воверене в статье «Выдающиеся учёные XX века» (газета «Lietuvos aidas», 2003, 28 июня, №149). Лорета Анилёните и Альбинас Лозурайтис во введении к «Трудам» Сеземана отмечают, что «Профессор не утратил спокойствие и трезвость рассудка даже в самом драматичном жизненном перевороте». Он был одним из ярчайших философов не только Литвы. Известный русский философ и психолог Семён Франк в своём письме от 6 октября 1928 г. ректору Каунасского униерситета назвал Сеземана одним из талантливейших и авторитетнейших философов наших дней. 

Академик Виктор Жирмунский в своих мемуарах писал: «В. Сеземан остался в моих воспоминаниях примером истинного мыслителя, всецело посвятившего себя стихии мысли не только в своём творчестве, но и в жизни. Это был высоко благородный, порядочный и правильный человек большой моральной выдержки, каким только можно себе представить идеального мыслителя. Он был бесконечно скромен, никогда не стремился к какой-либо эффектности в глазах окружающих и понемногу открывался лишь тем, кто его близко знал. Разговаривал он медленно, словно обдумывая слова, не торопился с выводами и не навязывал их другим, всегда мыслил глубоко, а его решения заслуживали доверия» (В. Сеземан, «Эстетика», вводное слово В. Жирмунского). Поэт Альгимантас Балтакис о Василии Сеземане писал следующее: «В холодной, тёмной / аудитории факультета филологии / профессор Сеземан / читает нам, первокурсникам, / лекции по логике. // Его разум/ такой свободный,/ такой европейский,/ что рабская логика/ просто требует/ как можно скорее/ заточить/ этого полушведа,/ полунемца,/ разговаривающего/ на очень правильном/ литовском языке» (Сеземан. Логика. 6 мая, 1997 г. // А. Балтакис. Монастырь, 1998 г.).

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

Тот самым бал. Вильгельмина фон Добертайте-Ковригинене и Ирина Львовна Карсавина. Кануас. 1931 г. (В)

С моей мамой Вильгельминой фон Добертайте-Ковригинене Василий Сеземан познакомился в Каунасе 25 января 1931 года во время бала, посвящённого Татьяниному дню. Бал проводило «Объединение русского студенчества» в помещении русской гимназии. Среди гостей был и профессор Лев Карсавин. Оба профессора приглашали маму на танцы и даже флиртовали с ней. Мама была в костюме маркизы, её голову украшал серебристый парик. И хотя танцевать ей больше понравилось с Карсавиным, внимание её больше привлёк видный, атлетически сложенный Сеземан. Маме тогда было 19 лет, а профессору – 47 (столько же лет было и маминому отцу, Бруно фон Доберту).

Позже Сеземан неоднократно встречался с мамой на Новогодних праздниках, Пушкинских вечерах  и других событиях. Их дружба становилась всё крепче, и в конце концов они начали встречаться в доме на улице Кястучё, где мама жила с моим отцом Юрием Ковригиным. Он был учителем латыни и русского языка в русской гимназии, мама вышла за него замуж, когда ей было всего 16 лет.Через два года родилась я.

Василий Сеземан на городском пляже Каунаса. 1939г.

Когда мама познакомилась с Сеземаном, она и подумать не могла, что вскоре её с профессором судьбы пересекутся. Через два года она так его полюбила, что отважилась уйти от моего отца и вернуться к своим родителям, жившим в каунасском районе Панямуне, на ул. Гайлутес, 14. Их красивый зелёный деревянный дом с черепичной крышей помню хорошо, ведь там прошло моё детство. Там часто бывал и Сеземан. Чтобы было удобнее встречаться, он снимал комнату около Шанчяйского моста в Панямуне у г-жи Реклайтене, и мы с мамой навещали его. Зимой все вместе катались на санках с горы, ходили на каток, а летом гуляли по живописному лесу Панямуне. Работая в Каунасе, профессор интересовался достижениями науки в Советском Союзе, шесть раз ездил в Россию, чтобы ознакомиться с преподаванием философии и научными исследованиями в высших учебных заведениях. Бывал и в Финляндии, где жили его мать и сестра с семьёй, а также в Германии и Париже (там учились оба его сына от первого брака). Иногда профессор ездил за границу вместе с мамой. Они отдыхали в Берлине, Париже, на Корсике, а в Финляндию мы ездили все вместе. Так прошло четыре года. Они не могли пожениться, так как мой отец не давал маме развод. Наконец, он встретил новую любовь, тоже среди своих учениц, поэтому, пожелав сам создать семью, согласился отпустить маму на свободу.

Профессор Василий  Сеземан с женой Вильмой. Каунас, ул. Вайцганто. 1939 г.

Вскоре после этого, 30 мая 1937 года (в свой день рождения), в лесу на берегу Нямунаса Сеземан попросил маминой руки. Она была в летнем красном платьице, которое затем хранила всю свою жизнь. Свадьба состоялась 17 апреля 1938 года в лютеранском соборе в старом городе Каунаса.

После свадьбы мой отчим арендовал трёхкомнатную квартиру в дома актёра Степановичюса на улице Йозо Тумо-Вайжганто.

В.Э.Сеземан. 1938 г.

Професор не гнался за земными благами, поэтому из квартиры г-жи Реклайтене в свой новый кабинет перевёз старую скромную мебель – диван, обычный стол из сосны, стул, книжные полки, а также ценные для себя вещи – книги, несколько картин и виолончель. Мама из дома бабушки тоже перевезла свой старый спальный гарнитур. Только гостиную украшало новенькое фортепиано фирмы «Pleyel» – подарок дедушки. Более того, дедушка подарил моему отцу Юрию Ковригину на свадьбу второй этаж дома в Панямуне. После развода отец подарил его мне, а бабушка стала хозяйкой дома. Как только мы стали жить вместе, мой отчим моей маме и мне стал не только идеальным мужем и отцом, но и другом и наставником. Сеземан был ярким примером хорошей жизненной школы: всегда спокойный, он никогда не повышал голос и никому не сказал ни одного плохого слова. Он сразу начал заботиться о нашем образовании. Для нас была нанята учительница по музыке, которая учила нас играть на фортепиано. Мама начала посещать курсы прикладного искусства (резьба по дереву, вышивки, работа по металлу и т.п. – прим.), изучать французский язык, совершенствовать свои знания немецкого, заниматься спортом и танцевать в ансамбле народного танца.

Василий  Сеземан с женой Вильмой. Каунас. 1939г.

Домой приходила гувернантка, обучавшая меня немецкому языку, ведь отчим планировал, чтобы я, окончив немецкую гимназию, учёбу продолжила в Швейцарии. А бывшая балерина Ильинская (сестра актёра Игоря Ильинского) учила меня азам балета. И несмотря на то, что отчим был очень занятым человеком, он всегда находил время для нас. Мы посещали концерты классической музыки, выставки, много гуляли, занимались спортом. Летом вместе отдыхали у моря или на озёрах. На пляж профессор всегда брал книги и записи. Ему нравилось загорать, плавать. Реку Нямунас он легко переплывал в одну и другую сторонубез передышки. На природе мы много занимались спортом, делали зарядку, играли с мячом, прыгали в даль, метали копьё. По вечерам профессор часто читал вместе с мамой французские, а со мной – немецкие книги. Он знал множество языков: немецкий, русский, французский, английский, шведский, литовский, древнегречский и латынь. По всокресеньям в нашей гостиной проходили семейные концерты: отчим играл на виолончели, мама, а иногда я, аккомпанировала ему на фортепиано. На виолончели профессор любил исполнять хоралы, он высоко ценил произведения Генделя, Баха, Бетховена, Грига.

Василий Сеземан с женой Вильмой. Берлин. 1938

Отчим научил нас созерцать красоту природу – пурпурные закаты ,полыхающие красками осени лиственные леса, покрытые серебряным инеем деревья, бледное мерцание Млечного пути, призрачный лунный свет; научил слушать загадочный шёпот сосен и морских волн. Он поощрял в нас интерес к искусству и литературе, научил ценить и понимать музыку. Сеземан был очень одухотворённым человеком, поэтому учил меня меньше всего обращать внимание на материальные блага – свою одежду, еду, дорогие вещи, деньги, частную собственность и т.п. «Важнее всего – красота внутренняя, идеальная душа. Человек мил не своей наружностью, а оттого что он хороший. Об этом нужно помнить всю жизнь», — наставлял он меня. Так я поняла, что человек становится счастлив, когда меняется сам, а не когда изменяет своё окружение. На одной из подаренных мне фотографий он написал, что на себя и свои беды и тяготы нужно смотреть с высоты птичьего полёта. Отчим одевался в спортивном стиле, ел простую еду, чаще всего каши и молочные супы, которые умел готовить сам, поскольку прежде жил один.

Василий Эмильевич был человек науки и, как настоящий профессор, был рассеян, непрактичен. Иногда от гостей выходил в чужом пальто или с чужим портфелем, нередко забывал свои вещи; несколько раз его обокрали, так как у него была привычка класть деньги в задний карман брюк.

Василий Сеземан с женой Вильмой и падчерицей Наташей. Каунас 1938 г.

Невнимательным он бывал и во время еды: ягоды вместо сахара мог посыпать солью, чем веселил других людей за столом. Удивляла и его непрактичность. Когда во время Второй мировой войны покидающие Литву немцы предложили профессору с семьёй место в поезде, он решительно отказался, даже не подумав, что мог бы спокойно добраться до Швейцарии, где жил лучший его друг, В.профессор Фридрих Маух, с которым он переписывался до самой смерти. Позже Маух писал ему, что, приедь он в Швейцарию, легко мог бы устроиться в Базельский университет: наша жизнь сложилась бы совершенно иначе, а главное – отчим бы избежал ареста и ссылки в Сибирь. Но Сеземан не хотел уезжать из ставшей ему близкой Литвы. Когда после смерти Сталина он вернулся в Вильнюс, ему было предложено приобрести участок земли под сад в районе Антакальнис. Но он заявил, что не желает связывать себя собственностью, «приростать» к земле.

А если ему на пути попадались навязчивые люди, он всеми возможными для интеллигентного человека способами старался от них избавиться. Однажды выпивший сосед пристал к Сеземану, настаивая на том, чтобы они вместе выпили и пообщались. Профессор всячески отказывался, но сосед всё никак не унимался. Тогда профессор зашёл к нему и разом, не закусывая, выпил все пол-литра водки, после этого сказал, что выполнил просьбу соседа, попрощался и ушёл. К счастью, идти было недалеко – перейти из одного конца лестничной клетки в другой. Вернувшись домой, Сеземан рухнул в кровать и проспал целые сутки. Пытался он избавиться и от навязчивого следователя, сказав, в конце концов, что является шпионом. Не выдержал он больше бесконечно длинных ночных допросов, во время которых он не мог сомкнуть глаз ни на минуту. Следователь всю ночь напролёт держал его в своём кабинете, сам при этом читал газету и ничего не спрашивал; днём же Сеземану спать в камере было запрещено. Желая получить хоть немного спокойствия и возможность поспать, профессор сдался.

Антонина Николаевна Клепинина. 1939 г.
Слева направо Н.А.Клепинин, Л.П.Карсавин, два неизвестных лица, А.Н.Клепинина, А.В.Эйснер. Клямар. 1925 г.

Он был настолько глубоко погружён в свои мысли во время размышлений, за чтением или письмом, что отдалялся от жизни реальной. Он поверил распространяемой Советским Союзом пропаганде о якобы хорошей жизни и свободе и не стал нисколько препятствовать решению его первой жены Нины* Насоновой вернуться вместе с сыновьями Алексеем и Дмитрием из Парижа в Советскую Россию. Через некоторое время (1937-1939 гг.) оба сына были арестованы, а Нина Насонова – расстреляна.

Перед началом Второй мировой войны большинство жителей Литвы охватила тревога, но профессор не верил в то, что есть какая-либо угроза войны и спокойно уехал вместе с мамой на поезде в Вевис, где у лесного озера располагалась дача моей тёти Тамары. В этот же день немцы напали на Литву. Движение поездов было приостановлено, и с большим трудом – пешком и нанимая лошадей с повозками – мы смогли вернуться в Вильнюс.

Лист из Агентурного дела В.Э.Сеземана. Далее указывается, что значимых сведений «Философ» так и не сообщил. (А)

Вспоминаю ещё один случай, когда Ирина Карсавина (дочь известного профессора Льва Карсавина) передала Сеземану на хранение запрещённые журналы «Евразия». Он положил их на полку на самом видном месте. Но мама была гораздо бдительнее и спрятала журналы в коридоре на антресоли между обувью. Вскоре Ирину арестовали, а в нашей квартире был проведён обыск. И только благодаря маминым стараниям журналы не были найдены.

Я знала отчима как добросердечного, гуманного человека. Он материально помогал студентам и даже совсем незнакомым людям. Иногда почти ничего не оставалось от его зарплаты, ведь он не мог отказать никому. Во время войны он много помогал евреям. В нашей квартире на улице Диджёи пряталась 18-летняя еврейская девушка Лёля Левина. В это же время с нами жил внук профессора Николай от первого брака: он гостил у нас летом, но из-за начавшейся войны не смог вернуться в Москву. Так, пряча у себя еврейку, профессор рисковал жизнью двоих детей, а то и целой семьи. Лёля Левинайте прожила у нас в течение почти всей войны.

Василий Сеземан с собакой Джимми, внуком Николаем и сыном Алексеем (нижний ряд), женой Вильмой и падчерицей Наталией (верхний ряд) 1944 г.

Если кто-то звонил в дверь, она пряталась у меня под кроватью. Иногда мы ходили с ней гулять. Я провожала её к подруге Янине, у которой собирались партизаны. Её квартира находилась на проспекте Гедиминаса, во дворе дома, где сейчас располагается Драматический театр Литвы. Однажды Лёля ушла на собрание одна, но так и не вернулась. Дальнейшая её судьба неизвестна. Думаю, она погибла. Наш дом был совсем рядом с гетто. Бывшие студенты профессора тайно приходили к нам. Профессор читал им лекции по логике, эстетике и философии, а мама их чем-нибудь угощала – чаще всего овощными блюдами. У Сеземана было допуск в гетто, поскольку архивные университетские материалы хранились на этой территории. Он навещал своих студентов, поддерживал их морально и передавал поддельные паспорта, которые получал от одного поляка по имени пан Бронислав – рабочего, жившего на улице Субачяус. Однажды вместе с отчимом мы ходили к пану Брониславу. Он угостил нас картофельным пирогом со шкварками и сметанной подливой. Это произвело на меня большое впечатление, так как такой еды мы уже давно не ели. Наш привычный рацион составляли чёрный хлеб, маргарин, пшено, гороховый суп, ячменный кофе, картофель и свекла, иногда – говяжья печень, конина. Разумеется, профессор знал, что передача поддельных паспортов приговорённым к смерти евреям – занятие опасное, но желание помочь им было сильнее страха перед последствиями этой рискованной затеи. Студенты профессора очень любили и уважали. Некоторых из них во время войны помогали нам, даже продуктами. Вспоминаю, как один студент летом 1943 года позвал нас погостить в имении его родителей неподалёку от Вилкавишкиса. Это был большой и красивый дом с садом. У меня была отдельная комната, я спала под пуховым одеялом, а кормили меня сказочно – мёдом, свежими булочками, маслом, творожным сыром, яйцами, ветчиной. Дома, конечно, таких продуктов у нас не было. Помню ещё, как, бывало, мы с мамой сидели в саду, штопая носки, а отчим читал нам книгу, кажется, русского писателя Лескова.

Один бывший студент профессора рассказывал мне, что во время экзаменов Сеземан разрешал студентам пользоваться учебниками и книгами, поскольку был убеждён, что они помогут лишь тем, кто умеет ими пользоваться.

Помню ещё такой случай. После Второй мировой войны нужно было помогать беженцам. Профессор приютил в нашей квартире женщину средних лет, русскую. Не помню ни её имени, ни откуда она приехала. Мама отдала ей много одежды, она ела с нами за одним столом, но при этом по дому никогда не помогала. Вскоре она скрылась в неизвестном направлении, прихватив мёд, который профессору подарил один из его студентов.

Ещё одна черта отчима – гостеприимство. Такой была и моя мама. Наша квартира порой напоминала гостиницу. Кто из знакомых ни приезжал в Вильнюс, даже если у них были и более близкие друзья или родственники здесь, все ночевали у нас, а иногда останавливались и на более длительное время. На праздники по вечерам у нас собирались гости – художники, писатели, учёные. Меня укладывали спать, поэтому ничего больше не могу рассказать об этих вечерах. Со всеми за столом я сидела только на семейные праздники или если приходили гости с детьми. Одними из таких близких друзей отчима была семья историка искусства Михаила Воробьёва. Пока родители общались с гостями, я играла с их дочкой Машей. Ещё одна близкая нам семья – Карсавины. Жена профессора Льва Карсавина Лидия по праздникам устраивала для детей вечера с играми и подарками. С Карсавиными наши общение и дружба завязались ещё в Каунасе, а продолжались в Вильнюсе и после ареста Карсавина, и после его кончины. Судьба семьи Воробьёвых также была трагична. Когда немцы покидали Литву, они эмигрировали в Америку. Не найдя там подходящей работы, Воробьёв покончил с собой. Вскоре после этого умерла и его жена, дочь в чужой стране осталась совершенно одна.

Справа налево: Василий Сеземан, его жена Вильма, сын Георгий, тёща Марта Добертиене, падчерица Наталия. Паланга. 1958 г.

Сеземан очень любил поэзию. Когда мы шли гулять, он часто брал какой-нибудь томик со стихотворениями и читал маме. Ему нравилось курить трубку, он говорил, что это помогает ему лучше думать. Когда ему доводилось где-либо ждать дольше обычного или если ему хотелось расслабиться, ему помогала логическая игра – игра-головоломка из 15 плоских квадратиков в карманной пластиковой коробочке.

Отчим не был из тех учёных мужей, которые, уходя с головой в своё творчество, позволяли своим жёнам быть их служанками и во всём им угождать. Когда мы жили в Каунасе, у нас была прислуга, а в Вильнюсе нам по хозяйству помогала приходящая женщина. В нашей шестикомнатной квартире, располагавшейсяна третьем этаже бывшегодворца Ходкевичей, отопление было печным. С вечера профессор приносил из расположенного во дворе амбара ведро угля и дров, иногда, если у него было время, сам растапливал и чистил печи. Во время Второй мировой войны ему пришлось работать в очень сложных условиях. По вечерам мы собирались в одной комнате, где было теплее всего и горела керосиновая лампа. Электричества не было, дров было мало, оттого мы сидели в верхней зимней одежде.

В.Э.Сеземан с сыном Георгием.

После Второй мировой войны 9 ноября 1945 года родился второй сын профессора, мой брат – Георгий. К слову, в тот же день того же месяца, только на 15 лет раньше, родилась я. Первый сын отчима Алексей родился в 1916 году от брака с первой женой профессора Ниной Насоновой*, которая после октябрьской революции эмигрировала в Париж. С Ниной Сеземан познакомился в Первую мировую, когда добровольцем ушёл на фронт работать санитаром, а Нина там же работала медсестрой.

Лист протокола допроса Антонины Клепининой. (А)

Через некоторое время Нина ушла от Сеземана, вышла замуж за офицера армии Деникина Николая Клепинина. Клепинин был завербован НКВД и втянул в это и свою жену. В 1937-ом Клепинины вернулись в Советский Союз. Вскоре, в 1939 году, Нина и Николай были обвинены в шпионаже и расстреляны. У Нины был ещё один сын – рождённый в 1922 году Дмитрий, настоящим отцом которого был академик Александр Болдырев, а профессор Сеземан записал его на себя. Алексей до конца жизни (1988 г.) работал переводчиком в Московском радиокомитете (переводил с французского на русский и с русского на французский). Дмитрий работал журналистом и переводчиком в редакции журнала «Новый мир». В 1977 году он по служебным делам уехал во Францию и остался там. Живя во Франции, он часто выступал по радио «Свобода», писал мемуары. Умер, когда ему было восемьдесят восемь лет.

Лист протокола еще одного допроса Антонины Клепининой. (А)
Лист протокола допроса с показаниями А.Н.Клепининой на В.Э.Сеземана.

Радоваться своим вторым сыном, рождённым в 1945 году, профессору суждено было недолго: осенью 1950 года его арестовали, а в следующем году отправили на 15 лет в ссылку в Тайшетский лагерь.

За несколько месяцев до ареста отчим, будучи безработным, как я уже писала, подал прошение на получение пенсии, но ему было отказано как врагу Советской власти. Мы остались без средств к существованию. Зимой ректор университета Бучас выгнал нас из ведомственной квартиры. Пришлось распродать многие вещи, но жальче всего было расставаться с фортепиано. Простились мы с ним как с другом, поиграли в последний раз, поплакали. Мама устроилась машинисткой, а я, студентка второго курса, должна была жить на стипендию. Началась наша стеснённая жизнь в одной комнате квартиры без каких-либо удобств, с печью за фанерной перегородкой.

Лист одного из многих допросов В.Э.Сеземана. Время начала 22 часа, окончания 04 часа. (А)

Мы быстро приспособились к новым условиям, благодаря чему в том числе и смогли выжить.

Худшим было то, что мы лишились лучшего нашего друга: целых два года мы не получали от него никаких писем и не знали, где он и жив ли.Я перестала ходить на танцы, в театр, на концерты, у меня пропало желание веселиться, я много училась, ведь стипендия была нашим спасением. Как же мы обрадовались, когда пришло первое его письмо! Он написал, что мы можем писать ему письма и отправлять посылки. Мама устроилась на новую работу – в регистратуру онкологического диспансера, а я окончила университет по специальности «Археология» и была назначена директором Тракайского музея. Братика Георгия растила бабушка Марта, которая жила в Каунасе, в Панямуне. Там он окончил начальную школу, а в 1955 году вернулся в Вильнюс продолжить учёбу и с нетерпением, как и мы все, ждал возвращения любимого папы.

Роковое письмо П.Н.Савицкого из заключения, сыгравшего роль спускового крючка в преследовниях бывших «евразийцев». (А)

Ждать пришлось недолго. После смерти Сталина (1953) настала череда перемен. Летом 1956 года вернулся и отчим.

Разумеется, если бы он отбыл в ссылке 15 лет, то есть весь срок, к которому был приговорён судом, неизвестно ещё, выжил бы он и из-за возраста (ему тогда было уже 72 года), и из-за невыносимо сложных условий. Наша воссоединившаяся семья вновь стала счастливой.

Через два года, после полной реабилитации, профессор стал преподавать логику в университете, семье была предоставлена двухкомнатная квартира в районе Антакальнис. Но лагеря Сибири подорвали его здоровье, и 30 марта 1963 года, вернувшись с лекций, Сеземан умер от инсульта. До его 79-летия оставалось всего два месяца. Мы потеряли своего самого близкого и любимого человека, никогда не забудем его и не перестанем любить. Здесь можно вспомнить слова Св. Августина, лишившегося своей любимой матери:

Лагерный адрес П.Н.Савицкого. (А)

«Не будем грустить о том, что потеряли её, а поблагодарим Господа за то, что она была у нас».

Несмотря на большую разницу в возрасте, брак мамы и отчима был счастливым: за всё время, прожитое вместе, взаимные чувства не угасли. Их связывали не только романтические чувства, но и глубокая духовная связь. Профессор остался верен своим взглядам и принципам, не был двуличным и не пытался подстроиться под условия и господствующую в то время философскую концепцию.

В завершение моих воспоминаний об отчиме хочу привести отрывок одного из написанных им во время заточения в лагере и адресованных мне писем:

Профессор В.Э.Сеземан за своим рабочим столом. Вильнюс. 1960 г.

«Дорогая Наташенька!

Мне будет очень интересно узнать, как прошла защита Твоей дипломной работы… Я очень расстроен тем, что Вам придётся переезжать на новую квартиру. Я ведь знаю, как это непросто найти новую квартиру, никогда не знаешь, что получишь, а расходов много… Очень тягочусь тем, что из последних денег Вам приходится собирать мне посылки, я Вам просто обуза. Скажи маме, чтобы она берегла здоровье. С Гориком (Георгием) пусть не делает слишком сложных упражнений… Как же я скучаю по Вас, дорогая моя, и как больно оттого, что ничего не могу Вам помочь.

«Дорогая Наташенька, <…> я понимаю, почему пришлось отказаться от аспирантуры. Конечно, жаль, что не удастся совершенствовать свои знания в Москве… Но если только пожелаешь расширять свой кругозор, а к этому должен стремиться любой одухотворённый человек, то и в Вильнюсе у Тебя будет прекрасная возможность углублять свои знания по истории культуры, литературе, искусству и т.п. Я бы очень Тебе советовал не забрасывать немецкий и английский, которые ты учила, чтобы ты могла читать литературу на этих языках. Перевод никогда не сможет заменить оригинал. Чувство языка совершенствуется, когда владеешь не одним только родным языком… Если сейчас забросишь иностранные языки, позже будешь очень об этом сожалеть… Ты писала мне о Надсоне, но я к его поэзии достаточно равнодушен и не поставил бы её в один ряд с Тютчевым, Блоком, Гумилёвым и Мандельштамом. Очень рекомендую Тебе и маме найти книгу «Сага о Форсайтах» Дж. Голсуорси – о жизни трёх поколений английской семьи…»

Дорогая Наташенька, спасибо Тебе за сердечные поздравления и за цветок. Очень рад, что из Тракай хоть ненадолго Тебе удалось съездить в Ригу и много интересного посмотреть там… Если бы я был молод и мог выбрать себе другую специальность, то выбрал бы такую, чтобы нужно было много путешествовать и находиться ближе к природе. Конечно, путешествие путешествию – рознь. Моё самое большое путешествие в жизни – в Сибирь. Здесь можно много чего увидеть. Но что я видел за эти годы? Практически ничего, если не считать того, что познакомился с климатом Сибири – зимними лютыми морозами и летним гнусом. Я прочёл много литературы на разных языках, много книг мне присылают из Москвы. Пиши, я всегда рад твоим письмам.

Дорогая Наташенька, по-моему, очень хорошо, что Тебе доверили археологические раскопки вокруг Тракайского замка. Это интересная и ответственная работа. Как бы я хотел успеть на Твою свадьбу и о многом с Тобой поговорить. Ведь вся жизнь ещё у Тебя впереди».

* Нина — имя Антонины Николаевны Клепининой, употребляемое окружающими. —  Прим. «Русофил.»

Оригиналы документов, отмеченные буквами (А) и (В) находятся  соответственно в фондах Особого  архива Литвы (А) и Библиотеки Вильнюсского университета (В). Прочие документы хранятся в семейном архиве Наталия Климанскене и Георгия Васильевича Сеземана.

Публикация документов и фотографий, подготовка текста  В.И.Шаронов

ОРИГИНАЛ СТАТЬИ:    Vilnijos Vartai1